Убийство по дружбе.

Здесь холодно… Холодно и сыро. Это самоощущение сравнимо с поздней зимой и ранней весной, когда все надежды и мечты только раскрываются и сладко цветут. Ранимые, беззащитные и по-детски наивные… Вся моя жизнь. Всё залито кровью, запачкано… Кто умер? Кто потерян? Кто сломлен до боли в костях? Как и я… Неловко думать о своей смерти, мне больнее думать о чужой. Не могу вынести. Я не знаю, где я сейчас. И я не помню того что было, я не хочу помнить этого. Но теперь я не знаю, что мне делать, и смогу ли я что-нибудь сделать после всего, что было. Ведь мне так больно, а значит, что-то серьёзное произошло? То, что подарило мне необратимые последствия и дискомфорт внутри. Гармония сбежала от меня с криками и визгами, которые до сих пор пронзают меня диким поглощающим эхом, я так думаю… Если кто-нибудь подойдёт ко мне и скажет, как я должна жить теперь, то я послушаю его. Всё, что я делала, было неправильным?.. Я не могу понять, почему я так провинилась? Я никого не замечала, чтобы питать собственное эго? Я заставила страдать многих или одну себя? Я не помню. Но я чувствую кое-что ещё. Оно греет изнутри, пусть снаружи меня обдувает морозным воздухом. Я хочу пронести этот огонь через всю жизнь, потому что сейчас уверенна в том, что умру без него. Пусть пылает, пусть кусается, пусть сжигает заживо, но зато я буду знать, что он у меня есть. Пусть он отдал себя другому, пусть, но не забирайте у меня его теплоту. Я молю, не забирайте его голос, который стал моей путеводной звездой. С его ориентира я никогда не собьюсь. Я из тюрьмы сделаю для него Рай, в котором он захочет остаться. Если попросит, я вознесу стены, которые защитят его; выращу сад, где он будет провожать закаты и встречать рассветы; разолью реку, море, океан, и он будет омываться прохладной водой, чтобы чувствовать себя и мирно, и бодрее; я буду задерживать солнце на небе, чтобы он смог подольше насладиться теплотой дня; я задержу и луну, чтобы он как следует отдохнул после всех мук глубокой ночью; я сделаю всё, чтобы он больше никогда не страдал. Только не отбирайте его у меня. Глохнущий в тишине стон. Он вырывается из меня с болезненной хрипотой, веки содрогаются, потому что я ощущаю озорной свет на коже. Губы не успели высохнуть, но почему-то жутко щиплет их поверхность. Я хочу открыть глаза. Всё-таки, меня радует, что я жива. Почему мои шансы неисчерпаемы…? Я бесчисленное количество раз должны была умереть, и я прощалась с жизнью, принимая её крутые повороты всецело, пусть и не соглашалась с таким напором скрытой жестокости, но я смирялась, потому что так надо было, раз так случалось. Я предпринимаю попытку распахнуть глаза, но моё тело само понимает, что спешить нельзя, и я, поддаваясь, медленно открываю для себя пространство. Всё тело проткнули острым, заражённым, меня положили удобно, но я ничего не чувствую - онемела без остатка. Я прикована к постели и могу наблюдать самое редчайшее явление, и, наверняка, оно больше никогда не повторится. Тёмно-синяя рубашка и идеальным воротом тщательно выглажена, как всегда. Да, в «овощном» состоянии я бы и не смогла разглядеть подобную деталь. Я лишь знаю это, потому что знаю человека. Мои глаза лучше фокусируются, я будто восполнила тот минус, который тревожил моё зрение. Окружающее играет по-новому… Его лицо застыло: ни единой эмоции, мимолётного движения, а единственный взгляд в пол, который занимает и украшает его ожидание. Глубокие глаза, мой жгучий омут, мания которого и по сей день свежа в зрительной памяти. Я разглядываю его пухлые губы, пытаясь вспомнить их оттенок: то ли алый, то ли розоватый. Эта бархатная кожа, поглощающая любой свет, я трогала её, я помню её мягкость, её нежность и ранимость. Руки и эти длинные пальцы, которые подхватывали меня на постоянной основе... меня, такую неуклюжую и отвлечённую порой. Левая ладонь, как всегда, расположилась на худом бедре, а правая плавно накрыла подбородок. Я знаю тебя, Сокджин. Я знаю каждую твою черту, каждую складочку и морщинку. Знаю истинный цвет твоих глаз, твоих волос. Знаю заразительность твоей улыбки. Знаю твой запах: звонкий, чистый, волнующий и роскошный аромат. Это живое, выразительное и пленительное благоухание... особый шарм и деликатное обаяние делают своё дело. Аромат – твой символ. Он, как ветер, пролетающий мимо, но заставляющий следовать. Я всегда любила твой запах и всегда его боялась. И не зря. Теперь, если я услышу его, то пропаду в воспоминаниях и догадках о том, почему ты заставил встать меня на колени перед собой. Я бы встала, если бы несла за собой вину, но разве моя вина заключается в чём-нибудь?.. Раз виновна, то я упала не напрасно. Пока я не замечена, я хочу разглядеть всех. И я сделаю это… угрожающе звучит, но когда мне выпадет драгоценный шанс посмотреть на них троих вновь… Не мотаю головой, иначе моя шея раскрошится. С осторожностью устремляю взгляд на него... Дилан, и ты приехал ко мне. Светлый мальчик, с золотыми глазами. Как же ты вырос… сколько тебе уже...? Восемнадцать… Когда ты уезжал в Австралию тебе было шестнадцать с половиной, как и мне, когда я только встретила Сокджина. Тогда я тебя даже не знала… Когда Дилан признался в своих чувствах, я почувствовала его силу, а сила эта заключалась в искренности. Он не мог соврать себе, не мог соврать и мне. Помню, как он отказал мне… Отпустил мою руку, сказал, что не может сделать этого, потому что будет чувствовать за собой вину, а на плечах станет лежать тяжкий груз. Он отлично осознавал, что не сможет нести эту ответственность, знал, что его чувств не хватит на двоих, и я не злюсь на него за это. Зато он часто злился на меня. За мою слабость, мои слёзы и голые мучения. Он считал, что если он может вынести подобные испытания, то и я смогу сделать то же самое, но я и без его напоминаний делала это. По-своему я переживала любовь, которую носила в себе, с которой делилась, но все считали это моим пороком, ошибкой и мгновением, которое пройдёт, если перетерпеть. А я так не могу. Любовь – это не мгновение. Для меня любовь — это то, что нужно оберегать и то, что необходимо дарить. Она научила меня терпению, выдержке и состраданию. Научила смотреть на вещи с разных сторон, принимать верные решения, быть тем, кого люди заслуживают и не заслуживают. Возмужавший парень стоит у окна, повёрнутый ко мне спиной, он смотрит сквозь чистые стёкла… куда-то вдаль, о чём-то думает, чего-то ждёт. Его любимые толстовки, и сейчас одна из них так же хорошо сидит на нём. На вид ласкающая, тёплого песочного цвета… с этими белыми джинсами – сразу видно: Австралийский парень. Будто на нём всегда это было написано, даже несмотря на внешние отличия между нами. Это сидит у него внутри: в душе, в голове, в поведение, дело вовсе не во внешности. Всё читается по глазам. И самый главный в этой палате. Тот, от кого моё сердце и радуется, и обливается кровью; тот, от которого захватывает дух, пропадает дыхание, словно лёгкие вынули наружу. И мне нравятся эти ощущения, ведь он единственный, кто может сотворить со мной подобное волшебство. Хосок. Он полностью объят чёрным с ног до головы: смолистые волосы с переливами света, свободная по фигуре кофта с длинными рукавами и джинсы, переход к которым стёрся из-за одинаковости оттенков ткани. Но я не разгляжу его лица, и даже профиля, потому что отвёрнут он к стене. Что он нашёл в этой стене?.. В холодных сантиметрах панелей? Точку, которая подарит успокоение?.. Не знаю… не знаю… Самое прекрасное, что я вдохнула в себя с первых минут пробуждения - его запах. Но, в отличие от самого Хосока, он капризен и непреклонен. Когда холода отвоёвывают свои права на погоду, от него исходят волны колкости, строгие и поистине аристократичные, но, когда теплота заполняет всё кругом, аромат раскрывается с другой стороны: мягкий, обволакивающий, шикарный шлейф, за которым я волей-не волей брела по школьным коридорам и вдыхала, когда мы провели ночь в одном номере; а ведь пахнет розой. Самой настоящей розой, которая только раскрыла свои бутоны, которую не успели сорвать и отдать в чужие руки. Да… мне никогда не удастся почувствовать запах его кожи ближе, теснее, чтобы я могла открыть ещё что-то новое для себя… ещё одну нотку, что-то помимо красивой, но колючей розы. Для одних - белый, нежный, для остальных – недоступный, глубокий и насыщенный. И кто есть кто – тайна не для меня. Он – моя сила… моё упоение, мой стимул. Я хочу и спастись, и остаться рядом навсегда. Это глубинное чувство, которое делит пополам, из-за которого мысли разбрасываются, а сердце замирает. Я не могу… я могу… и не могу. Сопротивление подобно стене, сдерживающей поток любви. Любовь – это волна, которая несет прощение, доброту и доверие от самого духа. Но если от этой любви я погибну?.. Любовь может убить?.. Или моя стальная не может?.. - Чем я заслужила подобную компанию? - делаю попытку приподняться, но локти тут же сгибаются, толком и не выпрямившись. Все трое резко оборачиваются на меня. Три пары глаз. Три пары испуганных глаз, глядящих на меня. Глаза мужчины красноречивы. Я вам клянусь. - Сару…? – Дилан кинулся ко мне быстрее всех, потому что был и ближе всех. – Проснулась, - он, выжидая какие-то несчитанные секунды, осторожно берёт меня за руку, помогая поудобнее прилечь обратно на подушки. Я ловлю бешеный взгляд Сокджина, который он бы с радостью замаскировал, но я не уверена, что он сейчас способен на это. Хосок, чья половина выглядывает из-за плеча Дилана, укладывающего меня, выглядит встревоженно и ждёт момента, когда я сама позову его. Ты боишься подходить ко мне потому, что я вечно хвораю рядом с тобой?.. Не беспокойся. Теперь я не намерена оставлять тебя, раз мне подарили этот уверенный шанс. И в этот момент я поняла для себя ещё одну важную вещь: я люблю этого парня всей душой. Он единственный, кто ничего и никогда не требовал от меня кроме тех случаев, когда я была готова сдаться и выбрать путь полегче - умереть. Он вытаскивал меня словами, смотрел на моё истекающее кровью тело, на мои глаза с алой вуалью, сплетённой из слёз, но всегда был за меня. Единственный, кто не упрекал меня, кто верил мне и в меня. Кто принимал меня такой, какая я есть, не указывая на тёмные пятна в моём поведение, словах, интонации... Ему не нужна другая, переделанная Сару. Ему приятна настоящая. Все вышли за дверь, не осмелившись приблизиться, кроме Дилана, который не мог зрительно насытиться моим образом, пусть и таким прозрачным, блеклым. - Как это могло произойти с тобой? Не стоило мне надолго уезжать, - он основательнее устраивается с краю моей постели. - Ещё чего скажи… - я легко смеюсь. Я иссякла совсем… - Ты, может, корейский позабыл?.. Расскажи мне лучше, как ты там жил? Что успел сделать? - У меня ещё будет уйма время для этого, а сейчас - можно я буду молча любоваться тобой. Всё-таки, фотографии обманчивы хотя бы потому, что передают только единственную застывшую эмоцию, тогда как у тебя на лице творится иное и многогранное. Ты постоянно меняешься, и мне надоело смотреть на глянцевую бумагу. Я скучал по тебе, живой, - Дилан пальцами проводит по моим волосам, рассматривая мою макушку, улыбаясь. - Ключевое слово: по живой. Эта тема дня, которая меня приятно удивила, - я прикрываю глаза, в надежде получить хоть какое-то удовольствие, потому что больше ничего своим телом не чувствую, – Сколько я проспала? Часов пять? - Три дня, Сару. - как приговор. Я язык проглотила. Я выпала из этой жизни на целых три дня?.. Но мне всё кажется свежим, словно я уснула несколько часов назад. Что же станет с этими предательскими ощущениями позже... Или ничего не станет, раз эта горечь ещё роется во мне?.. - Они обидели тебя? – Дилан хмурит лицо, серьёзно вглядываясь в меня. - Кто? Сокджин и Хосок?.. – Дилан кивает, - Ты же несерьёзно? – я посмеиваюсь, понимая, что это может его задеть, - Дилан, я тебе, конечно, не говорила, и этот дуэт в любом случае показался тебе странным и негармоничным, но один из них является моими лучшим другом, а другой… - не произносить же это вслух. Всегда на пути возводят преграды. - А другого ты любишь. - но кто-то их рушит, - Я вижу, как ты смотришь на Хосока. В глазах зажигается огонёк размером с пламенем свечи. Неспроста, Сару, ты глядишь на него желанным взглядом. Неспроста. - его не смущает наша с Хосоком связь без слов, - Я всё ещё помню тот момент, когда Ханыль мне рассказала о твоих чувствах, потому что моя память моложе меня самого, - шутки шутками… - И не стану спрашивать, почему учитель литературы стал твоим другом. - Да, избавь меня от этого. Дверь в палату открывается, и я успеваю заметить лицо мамы, которая, увидев меня, сразу зашагала в палату. - Что же ты будешь делать… - она врезается в меня, обнимая, и я не замечаю, как мне стало больно, ведь я рада, потому что почувствовала эту боль. Потому что она – настоящая. - Ма… я в порядке же, хоть на бал отправляйте. – Дилан тактично спустился с кровати, отойдя в сторону. - Замолчи, Мин Сару. – она отпрянула от меня, чтобы разглядеть заплаканными глазами всё то, что упустила за те тяжёлые дни. – Когда выздоровеешь, я побью тебя. - о, жду не дождусь. - Доченька, - слышу родной мужской голос, хозяин которого появляется передо мной, - Сару… - Пап, и ты туда же, - я сама готова расплакаться, - Иди ко мне, - и уже чувствую этот прилив нежности и осознания своего несчастья. Ведь так бывает со всеми детьми. Разбили вы, вот, коленку, например. Вы терпите, потому что понимаете, что это ерунда, но как только на горизонте появляется мама, которая тут же уделяет должное внимание ушибу, которая выдувает прохладу на поражённую кожу, которая прижимает к себе тёплыми ладонями и которая целует в лоб, чтобы пожалеть… вы расплачетесь. Потому что человеку нужно, чтобы его жалели. Нужно, чтобы гладили по голове, чтобы прижимали, целовали и видели его боль, а не пропускали мимо себя, а пропускали через себя. И родители тому явный пример. Я рассказала им о том, что случилось мной за время безудержного веселья и захватывающих приключений Мин Сару и Чон Хосока. И если бы не мой лечащий доктор, который, взяв мою на вес золота кровь, узнал о остатках синтетических наркотиков, который рассказал всё моей семье, мне бы не пришлось лишний раз волновать родителей. Конечно, я опустила многие моменты. Например, те, когда меня угрожали подстелить по охранников и когда душили в казино за покерным столом; когда заставили раздеться, чтоб чужой мужчина позорно разглядывал моё тело, когда слышала выстрелы и видела мёртвым того самого мужчину; когда я падала без сил и надежд, когда обнаружила Охи и Сокджина вместе. Да... я опустила всё, кроме наркотиков. Мои родители в любом случае уже хотят лишить меня головы, но пока я старалась выгородить Хосока, который был совершенно не причём, они оттаяли. Все прекрасно знают, что я добровольно сунулась в пекло, но отец, даже если и создаёт вид спокойный и уравновешенный, отыщет Хосока, чтобы поговорить с ним начистоту. Но ему и так досталось. Хватит мучить его. Дайте спокойно подумать о дальнейшей жизни. Дайте ему ещё один шанс, который дарили и мне.