Убийство по дружбе.

- Не надо… - поднимаюсь на локтях с пола, - Сама встану. У меня плавание по расписанию, пока доеду… - я, не принимая помощи доктора, поднимаюсь по перилам и, опираясь на ступни, с силой жмурюсь. За прошедшие две недели я научилась справляться с жгучей болью в ногах и постоянными падениями. Ощущение, что на моём теле не осталось живого места, а тёмно-синие синяки в разброс покрывают мои руки, локти и лопатки, которые первые одаривают сладким поцелуем ковёр в тренировочном зале. Мама даже подумала, что меня здесь принуждают и избивают. Ну да, чему уже удивишься?..

***

- Да, Дилан. Я почти хожу. Но, знаешь, в чём парадокс?.. – я прижимаю сотовые поближе к уху. - И в чём же? – на том конце лишь его успокаивающий голос. - Мне легче кататься в инвалидной коляске, играя наперегонки с другими больными, нежели ковылять и хромать, опираясь на трость, - я устало опускаю голову на подушку. Влажные волосы с глухим шумом ударились о перину. - Вы играете наперегонки?.. – он чётко проговорил каждое слово, и я точно так же ясно смогла представить его лицо. - А ты что, думал все люди в инвалидных креслах обречены и несчастны? У нас свои развлечения. Вам, смертным, не понять. - А, ну да, куда нам, - слышу добрую улыбку, но мне становится больно от моих слов. Сама же сказала, сама же поранилась… - Я говорил с Ханыль, и что-то она не в восторге от вашей последней встречи. - Я боялась, что ты упомянешь об этом, - закрываю глаза, свободными пальцами потирая лоб, - Слушай, Дилан… случился неприятный разговор, где было много Охи, Сокджина… ты сам прекрасно понимаешь, чем это могло закончиться и чем закончилось. Всё и без слов понятно… Только вот столько оскорблений в свою сторону я была не готова услышать, но все мы знаем Ха, что поделаешь. - Эй, не принимай на свой счёт. Я уверен, она понимает, насколько тебе сейчас тяжело, и ей тоже трудно приходится, ведь ты её лучшая подруга. Она понимает причину твоего пагубного состояния, и не согласна с этим. Чувство справедливости всегда было разделено между вами, поэтому просто отпусти эту ситуацию и подожди времени, когда накал спадёт, – он прав. Мы уже не школьники, нам пора решать дела по-взрослому. - Спасибо за поддержку. Вовремя ты вернулся обратно, - я широко улыбаюсь, рисуя в голове его зелёные глаза, которые блестят на свету, вспоминаю его выгоревшие на солнце прядки волос, развивающиеся на лёгком ветру… всё вспоминаю. Дверь в мою палату стала предметом для галочки, но не более. Просто подсчитываю те моменты, когда она без стука открывается. Проходной двор. А всё потому, что здесь я теперь как дома. - Сару, к тебе гости. – доктор придерживает дверную ручку, облокотившись о дверь. - Кто?.. – я слегла отдаляю от себя телефон. - Чёрт его знает. Запрыгивай уже в коляску, я отвезу тебя, – да плевать он хотел на мои разговоры, у него и без меня пациентов вагон и маленькая тележка, поэтому сделаю ему скидку на его поведение. - Дилан, меня решил кто-то навестить, - я возвращаюсь к разговору, пытаясь согнуть деревянную шею, - Не ты, случаем? - Нет. Сегодня по расписанию - я нянька, - а теперь я улавливаю на заднем слуховом фоне детское лепетание. - Ладно… - и кто же это тогда? – Тогда я перезвоню тебе вечерком, няня Дилан. - Береги себя, Сару. – он кладёт трубку, а осадок от его прощания остаётся. Во мне теперь каждая фраза отзывается болью. Будто меня все хотят предать и подставить под удар. Я не хочу обманываться, потому что сейчас смертельно боюсь этого. Нет, я не сомневаюсь в Дилане, конечно… Но это находится на подсознательном уровне, с которым я ничего не могу поделать… - Поднимаемся, - крышесносный врач помогает правильно подняться с кровати, придерживая мой слабый позвоночник, - красотка, – и я сижу. - Вы мне не скажете, всё-таки? Кто там? Мужчина, женщина? - Я ж тебе сказал: понятия не имею. – подготавливает мою коляску. - Ну, Господин Доктор, Вам трудно, да? – я не скулю, а уверенно выпрашиваю. - Мин Сару, ну ёперный театр! – он поднимается с корточек, - Ты чего как маленькая? Садись. – подаёт руку. Ух, джентльмен. - Просто… Вы же знаете, это не могут быть родители, потому что… - Потому что у отца важная конференция, а мать ты отправила на семинар по кулинарии. Я помню, только это не повод делать мне мозги. Вот так, - я удобно усаживаюсь в кресло. - Я Вам памятник поставлю, но только после того, как опишите мне посетителя, - мужчина поднимает обозлённый взгляд, но мне так смешно, что я готова рассмеяться ему в лицо. - Мне позвонила медсестра. Я не знаю, кто там, но этот кто-то ждёт тебя, а если ждёт, то хочет увидеть. Думаешь, я бы не сказал тебе?.. Ты уже напрашиваешься звание моей любимой пациентки, которая в двадцать один год умудряется вести себя на все пятнадцать, – о, да. Люблю, умею, практикую. Я покидаю палату в мнимом полёте, улыбаясь каждому слову своей доктора. Но в голове всё гадаю: кто? Ханыль бы не пришла. Начались экзамены, она теперь вовсе не выходит из академии, а тут ещё и наша ссора. Дилан за братом присматривает, родители уехали. Это Сокджин?.. Чёрт. Я не готова ко встрече с ним. Да, он навещал меня, когда я была совершенно плоха и не могла подняться с места, приносил фрукты, дарил цветы, молчал, что было его лучшим решением в те минуты, но сейчас-то мы можем поговорить… Хотя… чего сейчас разговаривать? О чём? Снова просить прощения, мусолить эту мерзкую тему? Я растянулась на два лагеря: на свой и на Хосока. Сокджин мой лучший друг, который обманул всех ради Охи. Охи была, есть и будет для Хосока всем белым светом, но мой друг стал их яблоком раздора. И скажите мне: как я должна себя вести?.. Но дело здесь не в обиде, а только в одном: смогу ли я ещё когда-нибудь, хотя бы раз, довериться моему человеку?.. - Сегодня подозрительно тепло… - я качусь по больничному дворику мимо скамеек и цветных кустарников, - Господин Доктор, а Вы как думаете, вишня в этом году будет красивая?.. - Вишня всегда красивая, если ты способен разглядеть эту красоту, - он непринуждённо идёт за мной, направляя. - Вы же сказали, что не знаете посетителя, но уверенно ведёте меня к нему. – ловко подметила. - Я сейчас брошу тебя здесь, и будешь сама его искать, поняла? - Да, сэр, - я взъерошиваю почти сухие волосы, оборачиваясь по сторонам. Я очень волнуюсь. Ведь неизвестно, кто сейчас предстанет передо мной. - Так, твоя остановочка, Мин, а я сваливаю, - он тормозит около очередной скамейки, которая заметно удалена от здания больницы. - Эй! А если меня украдут? Да всё, что угодно, может произойти со мной в этой глуши! – я уже кричу ему в спину, выворачивая шею, - Да какой же Вы доктор после этого-то? Не бросайте меня одну, я больше не буду! – вот же. - Ты не одна, Сару. – этот голос… Это точно он? Правда?.. Я слышу или мне кажется? Что же… нет, нет, нет. Меня в одно мгновение атаковала дрожь, а холодный пот будто струится по мне, омывая, охлаждая… Я боюсь увидеть, но хочу увидеть. - Хосок?.. – я нахожу в себе силы, чтобы повернуться, чтобы не потерять голову от меткой дозы его присутствия. Моё сердце единовременно изведывает родное: ритм учащается, внутри кровавой мышцы колит, а позже – приятно и томно греет, словно я обрела вечный покой, и больше ничто меня не потревожит. Он стоит передо мной такой прекрасный и живой во всей свей искрящейся улыбке и уставших глазах. - Здравствуй, Сару, - парень убирает из-за спины одну руку, я настораживаюсь, - Ты выглядишь весёлой, - и вторую, сжимая в ладонях хрупкую красоту, - Надеюсь, они сделают твой день ещё лучше. Хосок протягивает мне огромный букет сиреневых роз. Я смотрю на них, не имея желания отрываться, и понимаю, что я околдована этим цветом, этим сиянием и запахом. Они прекрасны без разноцветных упаковок и прочего. Лишь раскрывшиеся сиреневые бутоны, длинные стволы без шипов и белая лента, соединяющая их воедино. Молодой мужчина, убедившись в том, что я всё тщательно рассмотрела, кладёт цветы на мои колени, случайно, но бережно касаясь ног. Его прикосновения я прочувствую даже если умру. - Ты стал первым, кто подарил мне цветы. Они удивительны… - я, страшась, кончиками пальцев поглаживаю нежные цветки, вдыхаю аромат, восполняю в себе жизнь… - Спасибо. – я обращаю взгляд на него. Как только он вышел ко мне, напомнил о себе, я, не переводя дыхания, обрела то, что, казалось, потеряла навсегда… Надежду. - Это честь для меня, - он присаживается передо мной, возвышая меня и опуская себя, - Расскажи мне, как ты себя чувствуешь в последнее время? – его руки, соприкасаясь друг с другом, подпирают подбородок, а парень внимательно смотрит на меня, стараясь не теряться среди цветов. - Я… Бывало и лучше. Но я пытаюсь смотреть на это… как на временную обязанность. - Я не сомневался в тебе, Сару. Ты справишься с этим. Мы справимся, - он свободно и ободряюще кладёт руку на моё кресло, задевая слабое колено вновь. Я вздрагиваю, словно меня только что ошпарили кипятком, а после окатил мёрзлой водой. - Тише, я не обижу тебя. Извини, - он медленно убирает ладонь от меня, возвращая её к себе. - Нет, ничего, - я начинаю задыхаться от собственной реакции, - Это последствия лечения. Начинать ходить заново нелегко, оказывается. - Больно?.. Тебе сделали больно? – Хосок так понимающе смотрит на меня, будто проходит через тоже самое. Он ловит взглядом и мои синяки на руках, с ужасом осознавая их оттенок. - Это мир… - я всматриваюсь в его глаза, поглубже зарываясь в эту радужку, словно в любимое одеяло, - Где и стоять невыносимо, и падать мучительно. И уже ничего не понимаешь: когда это остановится? Когда я снова смогу быть сильной, чтобы быть кем-то большим, чем тело в инвалидном кресле. - Сару, у тебя есть благие цели, ценности и мысли, которые ты обновляешь каждый день. Есть поступки в твоей жизни, которых ты не можешь объяснить в силу чего-то, есть и поступки других, которые, как бы ни старалась, ты не сможешь понять. Но у тебя есть горячее сердце. Ты намного больше, чем тело в инвалидном кресле. Помни о себе. И пока – это единственный способ чувствовать себя хорошо. – когда он говорит со мной… я не верю в реальность. В нашу общую реальность, - Не познав горечи, ты не узнаешь настоящий вкус радости. Несмотря на хаос вокруг нас, всё закономерно, и твои мучения пройдут. Обещаю. Я верю ему. Хосок всегда выполняет свои обещания. После его «клянусь», я могу спокойно скинуться с обрыва, зная, что внизу меня подхватят. После его «клянусь» я растворяюсь в его голосе, и больше ничего не слышу, и не хочу. После его «клянусь» я люблю его сильнее, чище, благороднее. - Я боялся, что мне не хватит смелости взглянуть на тебя после всего, но я не позволю тебе страдать в одиночестве. Прости меня, Сару. - За что, Хосок? Ты ничего не сделал, не смей… - Сару… - он останавливает меня, понижая тон, - Я виноват. И намного больше, чем ты думаешь. Он даёт мне понять, что я не способна переубедить его. Хосок говорил, что несёт ответственность за меня перед всеми: перед моими родителями, моими друзьями. И теперь он думает, что я ранена из-за него, пусть и виновником обмана он не является. Парень считает, что я стала жертвой его собственных интересов, потому что он хотел найти любимую, но почему же он не знает, что я люблю его и никогда не обвиню в чужих ошибках… Всё потому, что я язык проглотила. Потому что похоронила свою любовь. Спустя вечные минуты молчания и повисшей в воздухе вины, я вспоминаю про других людей, помимо нас двоих. - Как там Охи?.. – губы трясутся, когда произношу её имя. Хосок печально опускает взгляд, поджимает губы и поднимается вверх: - Ужасно. Она не может встать с кровати вовсе.