Убийство по дружбе.

Выйдя из госпиталя, я ощутила себя разбитой в полной мере. Я больше не могу реагировать на необъяснимые выходки Охи. Это всё наркотики или она всегда была таковой?.. Я никогда не узнаю об этом.

***

Я приближаюсь к машине, раз стукнув себя по щеке незаметно, я останавливаю ещё не пролившиеся слёзы. Мне больно от осознания того, что больше наши жизни никогда не станут прежними. И даже моё положение несчастной и влюблённой ученицы всегда устраивало больше, чем взрослые неприятности. Хотя с какой стати всё необходимо считать взрослым? Что это за понятие такое? Какая разница сколько мне лет?.. От этого мои проблемы обесцениваются?.. Это не правда. Потому что масштаб проблем не определяется возрастом. Он определяется обстоятельствами. Я молча открываю двери любимой машины, которая буквально пару часов назад стала моей, и усаживаюсь в холодный салон. Меня незамедлительно пробирает дрожь от ненагретого воздуха, и именно поэтому я решаюсь взглянуть на него. Хосок, я знаю, что мы все с тобой сделали. Каждый из нас виновен перед тобой, и не будешь ли ты отрицать этого?.. Сегодня я узнала, что не будешь, и это правильно, это справедливо. Молодой мужчина сидит, уткнувшись в запотевшее стекло. Ему большего и не требуется, чем это ледяная мерзлота, которая ловит тёплое дыхание губ. Хосок выглядит потерянным, сломленным и как никогда преданным. Раньше он старался не показывать свои истинные чувства и переживания, но сегодня он выхлестнул всё в один момент. Его слова были наполнены настоящей ненавистью к обстоятельствам и людям, которые создали их. Вроде бы близкие и родные друг другу люди – Хосок и Охи – а сегодня я увидела тех, кто вовсе не понимает свою любовь. Я бы тоже не поняла, честно. Один любит, но не понимает почему его тоже любят, а в любом случае топчут между шипами и землёй. Вторая тоже любит и знает, что любима, но предпочитает держаться в отстранение. Будто не она эту жизнь проживает или меняется с кем-то ролями, представляет себя в иной маске. Нельзя так жить, нельзя, ведь для души это отвратно, мерзко. Как можно променивать себя, как можно обесценить мораль до клочка ткани?.. Ну как, объясните. Мне хочется заговорить с ним и не хочется. Разве сейчас слова кому-нибудь помогут? Естественно, что нет. Но я не собираюсь стоять около этого места, хватит с нас. Я пыталась. Честно, я пыталась проронить хоть слово за все тридцать минут, что мы в дороге, но я действительно не могу и рта раскрыть. Я впервые не могу подобрать утешительные слова, впервые не способна поддержать Хосока, потому что я всегда слёту делала это – помогала. Но сейчас… сейчас мои слова – ничто. Абсолютный ноль в этой вселенной проблем и сплошных увечий. Наступает момент, когда твои слова другому ничем не помогут. Наступает момент, когда ты больше не сможешь докричаться, как бы ни надрывал связки. Наступает момент, когда ты меркнешь на фоне утраты чего-то важного для близкого человека, а ты, в свою очередь, несёшь двойную потерю. Так платит каждый. Даже самый чёрствый и безжалостный человек. Ведь с ним однажды произошло то же самое.

***

Я долго думала о том, куда отвезти нас обоих прочь, чтобы никто не нашёл двоих молчаливых и обречённых на неизвестное молодых людей. Я сидела в машине, уставившись перед собой, и слепо глядела в лобовое стекло или сквозь него. Я беспокойно сложила ладони на руле, переплела пальцы между собой, всё так и не решаясь завести машину и спустить сцепление. Хосок сидел точно так же спокойно и покорно, что мне временами думалось: «я одна в этой машине». Но потом я вспомнила про песчаный берег за пределами города. Море там потрясающее, а с сегодняшней отвратительной погодой, полной очарования тумана и буйного ветра, меня посетила мысль о том, что я на правильном пути. Может быть таким способ, таким местом я облегчу его страдания. Поэтому я в тот же самый момент завела машину и рванула на трассу. Чтобы никто не нашёл двоих молчаливых и обречённых на неизвестное молодых людей.

***

«Приехали» - пролетело у меня в голове. Теперь перед нами открывается вид на бушующее море, волны которого покрывают берега тёмной пеленой, и серое-серое небо вовсе не пропускает яркого солнца. Погода очень точно передаёт наше эмоциональное состояние. Даже если кто-нибудь надумал поднять нам настроение, мы бы не согласились. Почему? Потому что мы чувствуем себя дном этого мира, и пока мы чувствуем себя подобным образом, мы будем хотеть чувствовать себя подобных образом.

***

Я вынимаю ключи из зажигания, легонько приоткрываю дверь и внимательно слежу за реакцией замершего в ожидании Хосока. Он словно прислушивается к моим движениям, временами незаметно поглядывая в мою сторону, и я не против. Наверняка ему стыдно в открытую смотреть на меня после произошедшего в больничном коридоре. Он подумал, что я защитила Сокджина потому, что считаю Хосока виноватым? Или потому, что я пыталась просто-напросто отгородить своего друга от нависшей угрозы? Хосок в обоих случаях ошибётся. Я и сама не предполагаю, почему я загородила Сокджина. После его слов мне хотелось лишь одного: схватить друга за ворот, потрясти как следует или, может, даже ударить его по лицу ладонью, чтобы он понял мерзость собственных изречений. Как он мог столько неприятного и лживого произнести в мою сторону?.. Будто я ни во что не ставила этого человека, и роль он играл в моей жизни самую последнюю, но ведь он должен уже наверняка знать, что я дорожу им, как единственным моим близким человеком на этой планете. Я недостаточно сильно это показывала?.. Я вышла из машины, и теперь наблюдаю, как и Хосок проделывает это. Я не буду разговаривать с ним. Ему трудно справиться с этим, и я всё вижу по его лицу. Его взгляд так опустел в один короткий миг… Я теперь понимаю, почему мы настолько холодны в последнее время: чувства убивают заживо. Мы устали морально закаляться. Кому от этого прок, когда творится такое?..

***

Я двигаюсь вперёд, когда Хосок просовывает руки в карманы пальто, стараюсь не смущать его. Посреди пляжа стоит деревянная скамья. Я планирую сесть туда и забыться на долгое время. И я до безумия хочу забрать его с собой. Я усаживаюсь первая, не спуская глаз с туманного горизонта. Я не застегнулась, когда выходила из госпиталя, но сейчас не чувствую холода, поэтому эта деталь теперь не важна. Села ровно, колено к колену, сапог к сапогу… Хосок встал прямо позади меня – я чувствую его запах, который приносит ветер. «Подойди ближе». Я никогда так долго не молчала. И наконец он присаживается рядом. Аккуратно, я почти не заметила изменений, кроме почерневшего левого края моего поля зрения. Хосок спиной надёжно упёрся в спинку скамьи, а ноги расставил в стороны. Он пытается расслабиться хотя бы физически, но я почему-то вижу, что у него ничего не выходит. Мужчина рядом со мной… я люблю его. Я не могу вынести его страданий, не могу вынести его угрюмое и изученное лицо, смотря на которое я испытываю боль всего мира. Я не знаю, понимаете вы меня или нет, но я больше не в силах терпеть. Эта стеклянная клетка… ты видишь всё, но можешь ничего. Я всегда находилась в подобной, но когда-то здесь ещё были прутья, и сквозь щели между ними я могла просунуть руки и дотянуться, но теперь… всё испарилось, как давняя мечта… идеальная упущенная возможность. Хосок вытаскивает правую руку и кладёт её на бедро. Я рассматриваю его длинные пальцы, ничего не хочу упустить, пытаюсь присмотреться, но постоянно теряю фокус. В миг во мне вспыхивает желания взять его за руку, и я беру, ведомая своей страстью – касаться его. Сначала я едва касаюсь его похолодевшей за секунды кожи, потом увереннее веду пальцами к пальцам, спускаюсь к тыльной стороне и крепко ухватываюсь за родную ладонь. Я ещё никогда не испытывала этого наслаждения. Истинного наслаждения, от которого внутри всё приятно свело, не отпуская. Я и не надеялась на то, что Хосок как-нибудь отреагирует на мой добрый жест, но я ведь могу ошибаться?.. Мужчина сжимает мою руку в ответ настолько сильно, что моя ладонь белеет до онемения, но мне не больно, а сладко… Он задерживается на некоторое время, не меняя своей силы нажима, и после всего – ослабляет… Не отпускает, нет. Только даёт небольшую свободу, больше нежности, но перед этим он дал мне испытать вкус елейной боли, от которой я почти сошла с ума. И в этот момент я чётко осознаю: сейчас ему необходим настоящий друг; тот, которому он может без опаски довериться, но никак не влюблённая девушка. Я бы закопала все его мысли в глубокую могилу, откуда ничто невозможно вырыть. Я бы отдала всё, чтобы он смог улыбаться как раньше. Но у меня ничего нет.

***

Но мы прервали нашу немую беседу, когда небо начало чернеть. Нам надо было возвращаться в город. Хосок был обязан вновь посетить госпиталь, справиться об Охи, а я хотела запереться в комнате, зарыться в одеяло и думать, что всё ещё может наладиться. Может, но почему-то не хочет. Теперь мои силы были бесполезны, по-особенному обесценены, а я даже не смогла предугадать этот момент. Оттого мне было так больно и обидно?.. Просто моя жизнь разваливалась, а я пыталась собрать её по кусочкам, бегая то к одному углу, то к другому. Но в том-то всё и дело: пока я бегала в одну строну, другая рушилась бесповоротно и окончательно.

***

Обратно мы доехали быстро, как обычно это бывает, вы ведь знаете?.. Дорога домой всегда короче и тяжелей. - Спасибо, - Хосок выдыхает перед тем, как покинуть машину, - Скажи, что ты в порядке, Сару, - завидев моё выражение лица, он заволновался. - Я в порядке, Хосок, - я слабо улыбаюсь любимому, поворачиваясь на него. - Зря я попросил. Нельзя быть в порядке после тех скверных слов, - я чувствую его нарастающую вину за версту. - Не надо, - я останавливаю парня, руками касаясь его предплечий, - Сейчас мне не хуже, чем остальным. Каждому из нас досталось по-своему, ведь так?.. – не смей возлагать на себя такой груз. Не смей… - Сару, - он пытается что-то возразить, но замирает, глядя прямо в мои глаза: я будто кричу ему о том, чтобы он прекратил это наказание, - Ты права, - опускает взгляд, пытается подобрать слова, - Если возникнут проблемы с машиной, звони. Звони в любое время, даже если тебе просто захочется поговорить. Я отвечу тебе. - Знаю, - я снова дарю ему ободряющую улыбку напоследок, - Береги себя, Хосок. Действительно береги, а не подставляйся под удар. Нет проблем, с которыми невозможно разобраться. - Где же ты была раньше?.. – его отчаяние с остатками забирает и меня. Я всегда была рядом. Просто ты не знал, милый. Я тебе не говорила.

***

Он вышел из машины оставив после себя пустоту и бессилие, которые станут испытывать меня всю дорогу, если не вечность. Сейчас я знаю, что нет этому ни конца, ни края, но всё может измениться в один момент. Но до его наступления… протяну ли я?..

***

- Сару, я тебе пирог приготовила… - я не подаю голоса, а мама в любом случае знает, кто вернулся домой, - Что с тобой?.. Я думала, ты и Хосок не способны обидеть друг друга, но теперь… - Мам, это не он, - я скидываю пальто. - В самолёте было душно?.. – временами она напоминает мне Ханыль, - А где твой чемодан? - Мне о многом надо рассказать тебе, но могу ли я сделать это завтра?.. – я действительно не в состоянии объясняться и отчитываться за каждое совершённое действие. - Мин Сару, ты меня пугаешь. Если что-то стряслось, ты можешь поговорить со мной не как ребёнок с матерью, а как взрослый со взрослым, если так ты будешь чувствовать себя комфортнее, - она ловит взглядом машинный брелок в моей руке. - Тогда, пожалуй, придётся надолго задержаться в гостиной, - я кладу ключи прямо перед ней, на полочку, и увожу за собой.

***

Я обо всём рассказала матери. Её слова о том, что мы можем поговорить без семейных формальностей, дали мне окончательный толчок, и я решилась на откровение. Когда я рассказывала маме о сегодняшнем дне, она заметно удивлялась, а позже – становилась ошарашенной, будто всё это происходило с ней. Она в основном молчала, а я всё болтала, болтала, пока не договорилась. Я объяснила ей, что мне трудно принимать эту реальность и мириться с новым положением вещей и людей в моей жизни, поэтому попросила её обойтись без вопросов на некоторое время. А моя драгоценная лишь кивнула в ответ, поцеловала и отправила в кровать… И я благодарна. В моём доме меня понимают, принимают. В моём доме меня любят.

***

Я приняла горячий душ, почти ошпаривала собственную кожу. Она краснела под плотными струями, а я стояла посреди белого акрила и думал о том, как такое вообще могло произойти. И я не нашла конкретного ответа… Случайность? Исключительно человеческий фактор? Конечно. Обман, предательство, дружба, любовь, страх? Друзья? Любовники? Никто? Меня морально истоптали. Избили. Уничтожили. Я не готова прощать это. Я не готова терпеть. Я готова избавляться.

***

Я ворочалась неописуемо долго и заснула поздней ночью. Снова распахнула балконные двери, чтобы впустить свежий воздуху. Приступов давно не было, мне и с этим в Австралии помогли. Впрочем, в связи с последними событиями, я не уверена теперь в своём теле. Оно ещё может меня подвести. Я открываю глаза от неприятного жужжания около уха. Я не пытаюсь отгородиться, закрыться подушкой, а просто молча открываю глаза навстречу кромешной тьме. Я до сих пор слышу это, что издевается над моим слухом. Телефон. Это телефон, чёрт его побери. Вибрация расходится по поверхности прикроватной тумбочки, а я всё не решаюсь перевернуть сотовый экраном к вверху. - Да, Ханыль, что-то случилось? – я мгновенно прочла имя, прислонила телефон к раненному уху и выдала хриплый говор. За окном шумели ветви деревьев, ветер не давал спуску, а мне было свежо… - Сару… - она довольно громко вздыхает в микрофон, - Охи умерла. Я перестала дышать, но всё по-прежнему было свежо...