Убийство по дружбе.

О чём думает человек, когда узнаёт, что другой человек умер? Человек, с которым он дружил. Человек, с которым он ругался, ссорился. Человек, которого он видел несколько часов назад перед собой, чей голос он слышал и чьи глаза его корили за всё совершённое. Я чувствую мгновенную пустоту. Будто внутри произошёл ядерный взрыв, стерев всё без остатка. Будто солнце вспыхнуло настолько ярко, что осушило все моря и океаны. Словно стеклянный бокал сбросили с крыши небоскрёба, а его осколков даже не разглядеть на асфальте. Нет ничего. Есть ничего. - Как…? – я понимаю, что не могу и пошевелиться. Лишь мои губы дрожат от произносимых слов. Нет… они дрожат от ужаса нашей реальности. - Это было системное кровоизлияние… - перед глазами всё мутится, а я не способна полноценно моргнуть, измучивая веки, - Я сейчас в больнице. Ты приедешь?.. – её поникший голос создаёт в моей голове ещё более удручённые образы больничных коридоров. Боже, мне страшно. Мне так страшно… - Да. Сейчас приеду, - я медленно мотаю головой, а моя рука, пальцы которой едва удерживают телефон, обессиленно падает на кровать. Нет. Этого не может быть. Я не могу поверить в этот бред. Охи не могла умереть. Она не могла так умереть!.. Голова кружится, и я дышу настолько боязливо, что мои вдохи почти не слышны. От этого я задыхаюсь, от недостатка кислорода сердца начинает бешено биться в груди, а адреналин заставляет его выпрыгивать из неё. Я пытаюсь встать с кровати, но у меня ничего не получается. Я пытаюсь ещё раз, но мои ноги упрямятся разгибаться, и я падаю обратно на согретое постельное бельё. - Сару, пожалуйста… - я жалко шепчу себе под нос. Ещё несколько секунд, и я не выдержу этих мыслей в голове.

***

На часах два часа ночи. Я успеваю натянуть на себя синие джинсы, накинуть чёрную длинную кофту и схватить сотовый с ключами от машины, от дома. Я сбегаю по лестнице, а мои ноги предательски заплетаются по пути. Я просто молюсь и стараюсь, чтобы мои родители не услышали меня, не проснулись. Чтобы мне не задавали вопрос: «куда ты»? У меня умер друг. И я не хочу отвечать, что я еду к умершему другу. Я ещё верю, что мой друг не умер, потому что я не хочу, чтобы он умирал. Как всё просто… Так просто. Всё-таки… чёрт. Как же не постоянен человек. Ещё вчера я думала, что Охи порушила все наши жизни. Нет, я не ненавидела её, потому что знала, что она больна. Но в её голове и глазах ещё оставалась сознательность, тогда почему она пыталась издеваться над нами?.. А сейчас я понимаю, что я бы простила ей всё на свете, да причём тут я, Хосок бы простил ей всё… только бы она была жива сейчас. Смерть человека не сравнима с этими земными проблемами. Мы бы разобрались. Да, не сейчас, но мы бы могли разобраться… Не могу больше думать. Всё блокируется в один миг, и даже в такой момент я не могу перестать искать пути отката. Я не могу оставить себя саму в покое. Всё, что я должна делать сейчас – это ехать к ним. К моим друзьям.

***

Я завожу машину и, не выжидая и десяти секунд, ногой вжимаюсь в педаль газа. Я слышала, как шины стирались подо мной, но мне так хотелось успеть. Я не могу плакать, но почему-то запястьем тру нежную кожу около глаз. Это по наитию. Я хочу плакать, хочу захлебнуться слезами, но не позволю. Именно сейчас – нет. Что там с Хосоком?.. Господи, что там с ним происходит…

***

Я торможу, криво паркуясь около госпиталя. Мои руки буквально трясутся, а я всё пытаюсь закрыть машину. Ноги ускоряют темп, и я уже мчусь к больничному лифту. Но лифт всё не приходит, а я больше не могу тратить время и лупить по одной единственной кнопке на железной панели. Мне приходится мчаться к лестнице, и я мчусь. Первый этаж - семь ступеней. Второй этаж - семь ступеней. Третий этаж – семь ступеней. Один сбитый врач, меня не хотели пропускать дальше - и так до седьмого. Я останавливаюсь у двери, ведущей в нужное мне отделение, потому что кровь резко прильнула к лицу. У меня предобморочное состояние, но я хочу его задержать. Я дышу, как ненормальная, но рта не раскрываю. За всю дорогу я не произнесла ни слова, не поговорила с собой… Когда в мой мир вторглись плохие новости, все стены рухнули. Нет больше моего мира. Меня жестоко опустили на землю.

***

Я распахиваю дверь и ускоренным шагом следую к палате Охи. Я обещала не возвращаться, но я вернулась. Прости меня, прости. Я вижу едва раскрытую дверь, вижу любимую макушку… - Сару, - но перед возникает образ подруги, которая пугает меня до одурения, - Постой здесь, - напуганная Ханыль останавливает меня, положа свою ладонь поверх моей грудной клетки. Второй рукой она касается моего плеча. Я смотрю на неё сквозь слёзную пелену, которая никак не может сползти. Я смотрю и понимаю, что Охи не жива. Не жива, и больше никогда не будет… - Девочка моя, - Ханыль прижимает меня к себе, а я не в состоянии рук поднять, чтобы ободрить и её… - Я… мне жаль. - Почему ты говоришь мне это?.. – я проговариваю непромоченным горлом, а Ха до сих пор держит меня. - Потому что мне действительно жаль, - я помню всё то, что Ханыль говорила мне обо Охи. Но сейчас она дрожит вместе со мной. - Где Хосок?.. – слеза скатывается с внутреннего уголка глаза, и, отпрянувшая от Ха, я моментально заставляю солёную каплю исчезнуть. - В палате с Охи, - в моём поле зрения появляется Сокджин. - Кто тебе сообщил об этом?.. – Хосок не мог позвонить ей. Он бы позвонил мне либо никому. - Сокджин. И я тут же примчалась сюда. Сбежала с академии… - она выдыхает, страшась обернуться назад, к палате. - Вы не должны быть здесь, - я сглатываю ком слёз, - Хосок имеет право хотя бы сейчас побыть с ней наедине?.. – я проговариваю каждое слово так, чтобы меня услышал Сокджин, - Оставьте его в покое. Но мужчина отводит от меня холодный взгляд. Ханыль виновато опускает голову, ведь она понимает, что я не со зла, но я права. Хосоку необходимо попрощаться с любимой. Только он и она. Только Ангел и Демон. Только те, кого я всегда видела поодаль от себя. Прекрасные. Вдруг Сокджин, ещё раз заглянув через полуоткрытые ламели в палату, так странно, так чудесно замерев, отходит прочь, минует меня и Ханыль. Его запах проносится мимо, а я в этом запахе чувствую потерянность. Бессилие. Боль. А кто сказал, что он не пострадал?.. Кто сказал… - Мы пойдём вниз, кофе выпьем, - Ханыль похлопывает меня по плечу, пока я омертвело пялюсь на место, где стоял Сокджин ещё пару секунд назад. Где я и Хосок видели их вместе в последний раз, - Останься здесь, рядом с ним. За Хосоком кто-то должен приглядеть. Таким разбитым… - бессознательная пауза, - таким разбитым я ещё никого и никогда не видела, - Ханыль тоже трудно свыкнуться с этой мыслью. Меня пробрало оцепенение на последних словах её фразы. Что же теперь делать… Что теперь можно сделать… Мои ноги залили бетоном. Я не могу ступить не вперёд, не назад, не влево, не вправо. Я не готова увидеть его. Я не готова увидеть их угасающую любовь. Нет, нет… это про них. Эта история не могла так закончиться. Кто обманул меня?.. Кто?!

***

Дверь в палату немного приоткрыта, и из щели льётся тусклый свет вперемешку с жестокой ночью. Я вижу слабые очертания тени – льняная штора, натянутая на стекло двери, позволяет сделать это. Тень сгорбленная, такая маленькая, поднимающаяся и опускающаяся… дышит. Я делаю крошечный и неуверенный шаг вперёд и останавливаюсь. Я выгнала всех, а сама стремлюсь взглянуть на них. Я обещала им обоим, что буду рядом, что бы ни случилось. Я обещала, пускай кто-то меня и не воспринимал всерьёз, не верил, думал, что я не справлюсь с этим, не хотел… Но один из них сделал это – принял мои поддержку и помощь. И это был самый драгоценный и памятный момент в моей жизни. И Охи их приняла, конечно. Она тогда так крепко обняла меня, что я поверила в то, что вскоре всё сможет расцвести на распаханной до основания земле. Я действительно поверила, но когда она оттолкнула меня… Почему она оттолкнула меня… Поэтому, когда я догнала Хосока, когда увезла его, когда взяла за руку, я так боялась помочь ему. Я боялась того, что он не станет доверяться мне. Но я же сказала, что этот момент стал самым драгоценным и памятным… Потому что он принял меня. Сару, соберись. Соберись со всеми своими силами, чтобы помочь всем нам справиться с этим. Господи, дай мне сил… дай мне этих невозможных сил. Наконец я делаю решающие шаги, которые приводят меня к «окну», через которое я всегда могла наблюдать за Охи со стороны. Будто это окно преследовало всю жизнь… Через ламели я могу видеть, что отказалась бы видеть, даже если бы заставили смотреть… Хосок, согнувшись над бледным телом, сидит и сжимает в объятиях бездыханную Охи. Он держит её так крепко, но непомерно нежно и со всей своей больной любовью. Он смотрит на её лицо, а с его глаз стекают жгучие слёзы, которые ошпаривают нос, щёки, подбородок. Его словно стянуло в маску отчаяния, абсолютной безвыходности настоящего момента. Это полное осознание того, что ты больше ничего не способен сделать, а даже если и сделаешь, то это ничем не поможет. Это одиночество, сжирающее изнутри – я читаю всё по его глазам, застывшим на одной… На любимой, на родной. Внутри меня все внутренности сжимаются в единый узел. И я не могу его развязать… мне так больно, так гадко, что я глотаю воздух, лишь бы он одурманил меня, лишь бы помог задохнутся от голодания. Я не понимаю… я понимаю. И я вижу. Я вижу, что всё, казавшееся мне не рушимым, только что исчезло навеки. Всё, что я наблюдала, всё, что я так любила со стороны просто пропало в безызвестности. В пропасти. Зарылось в могилу. Я не способна холодно наблюдать за ними… такими одинокими, но такими близкими друг к другу, пусть и в такой момент. Когда их окружают врачи, медсёстры; когда вся постель пропитана кровью, когда по полу размазана алая вуаль. Когда эти прекрасные длинные волосы, за которыми я наблюдала, когда не могла поднять уставших глаз, теперь влажны, разбросаны по коленям Хосока. Когда руки, которые впивались в меня, пальцы, которые меня хватали, ногти, которые меня царапали теперь не живы, теперь холодны, теперь спали и нависли над темнотой. Эта спящая красавица… теперь она никогда не проснётся. Теперь поцелуй не поможет.

***

Я ухватываюсь за жестокую картину реальности и резко уворачиваюсь от неё. Я прижимаюсь к стене напротив приоткрытой двери, зажимая рот, мои опухшие губы, горячими руками, чтобы не издавать ни звука, чтобы не тревожить последний мирный момент. Я держусь на ногах, я стараюсь держаться, но они отказываются подчиняться мне… Я медленно сползаю на пол, не ослабляя хватки рук. Моё отчаяние, моя истерика достигли апогея… - Девушка, - кто-то притягивает меня за руку, тормозя за пару сантиметров от холодного пола, - Девушка, что с Вами? – а я всё не могу оторвать глаз от проклятой щёлки и ладоней ото рта оторвать не могу... Это доктор, чей образ беспардонно возникает передо мной, врывается. Я обращаю слабое и размытое внимание на него, пока слёзы новой волной омывают мои глаза. - Поднимайтесь, пожалуйста, - он понял, в чём дело. Он понял… - Я дам Вам успокоительное. Вставайте, - и наконец мои губы свободны, их накрывает противная воля, - Вы здесь одни?.. У Вас кто-нибудь есть? – он всё пытается заглянуть в мои глаза, а мне не хочется, не хочется… - Сару, господи, - я слышу приближающийся голос Ханыль, которая едва врезается в нас, - Что с тобой?.. – она гладит мои щёки, рассматривает, прижимает, - Пойдём. Пойдём, Сару… - она берёт меня за руку, но я не отзываюсь, - Нам пора уходить. Оставь их, милая. - Я не могу… - голоса почти не слышно: слёзы скопились во рту, - Я не могу его оставить… Не могу… Я не должна этого делать, - прерывистый шёпот. - Я знаю, знаю, - Ханыль продолжает убирать с моего лица прилипшие волосы, - Но сейчас ты ничем не поможешь. Пойми, прошу тебя, пойми: уже поздно. «Уже поздно». «Пойми». «Поздно». - О, боже… о, боже, боже… - я закрываю лицо, всхлипывая громко, с эхом, - Я… я не хочу такого конца, не надо… - нет этому никакого края – его не существует. - Сару, - Ха окликает меня, - Сару, посмотри на меня, давай, посмотри, - подруга тихонько поднимает мой лицо за подбородок, касаясь прохладными пальцами, - А теперь взгляни туда, - она опускает голову, а я поворачиваю свою в сторону палаты. Эта щель теперь намного шире, чем была минуты назад. И меня пробирает дикий мороз. Хосок смотрит на меня, до сих пор держа в руках Охи. Да, он сидит на кровати, но у меня ощущение, что его глаза не просто напротив меня, а близко… словно я могу вдохнуть его дыхание… Он смотрит, не моргая. Обессиленно, с мольбой. И как я могу теперь остаться? Если он просит уйти?.. Если просит той же поддержки, но только не прикосновение, только мысли… несказанные слова. Я сглатываю, и дверь закрывают. Без колебаний, без лишних движений, её закрывают, и теперь я отрезана от всего намерено. - Иди за мной, все вместе домой вернёмся, - теперь я пристыженно опускаю взгляд на собственные ноги, делаю шаги, следуя за Ханыль, теряя из вида и растерянного доктора, который всё время внимательно наблюдал за мною. Если ты попросил, то я услышала. Я поняла.

***

- Как ты?.. – Ханыль резко придвигается вперёд, чтобы увидеть меня с заднего сидения машины. - Я замёрзла. Ужасно, ног не чувствую… - я смотрю на ночные огоньки, пока машина уносится за поворот. - Сокджин, включи печь. - Она включена, - Сокджин монотонно проговаривает, выключая поворотник. - Так сделай громче, - отрезает Ханыль и усаживается обратно. Они забрали меня, увезли… Я не хотела покидать его, не хотела оставлять, потому что осязала его невыносимую боль на себе. Я просто представила, что бы сделалось со мной, если бы я потеряла Хосока навсегда… Я бы сошла с ума. Клянусь, я бы сошла с ума от всепоглощающей любви без выхода… - Сару, мне поехать с тобой?.. – Ханыль снова всё спрашивает, спрашивает… - Нет. Я хочу побыть одна, - я шмыгаю носом ей в ответ. Так и не чувствую теплоты, хотя Сокджин прибавил температуру… - Конечно, - она протяжно вздыхает, - Сокджин, добрось меня до остановки. - Ханыль, - Сокджин переводит взгляд на панель со спидометром и часами, - сейчас половина четвёртого. Я довезу тебя до академии. - Тогда Сару отвезём в первую очередь, - эти их переговоры… хватит. Будто меня здесь… я и не хочу. - Не надо, я подожду, - в горле пересохло до боли. - Спорить не буду, - мне бы не пожалеть об этом, Ха…

***

Недолгая дорога тянется вечность. Мы все поселились в тишине, которую изредка перебивает звук мелодии, временами усиливающейся из-за неполадок радио. Да и говорить незачем. К чему говорить? О чём говорить?.. Все как-то в этом замешаны. Нет, не Ханыль, конечно же. Она и Охи взаимодействовали только по поводу школы, но я и Сокджин – мы дело отдельное. Мы не косвенные. Мы прямые, ведущие к Охи, к её смерти. Хочется позвонить Хосоку, да спросить… да что спросить? Что спрашивать-то…? Как он? Да как он может быть? Он раздавлен, Мин. Он… он ещё будет счастлив, как ты думаешь?..

***

Я дёргаюсь и открываю глаза, когда машина внезапно останавливается. Мне казалось, что я задремала на несколько минут, только-только веки прикрыла, но я бы не вздрогнула так сильно и напугано… Сокджин никогда не тормозил так грубо, как сейчас. После случившегося я чувствительна к мелочам, сломалась, нестабильна… Как эта остановка. - Я позвоню тебе с утра, - Ханыль уже нависает надо мной, немного пристав в салоне, - Держись, - подруга целует меня в макушку и гладит по руке. - Я буду ждать. Спасибо тебе, Ханыль, - я поднимаю на неё тяжёлые глаза, - До встречи. Ханыль выходит из машины, кротко попрощавшись с Сокджином. Он трогается с места, как только дверь захлопывается со стороны улицы, и Ханыль уходит на пару шагов. Здравствуй, мой лучший. Теперь мы остались наедине.

***

- Ты ещё хочешь проехаться? – я так давно не слышала его голоса… его голоса без лишнего… Я совсем его позабыла. - Я хочу домой, Сокджин, - я слегка приподнимаюсь, чтобы устроиться поудобнее. - Я хотел поговорить с тобой, если ты не против. - Боюсь, я не в состоянии вести разговоры. Давай помолчим. Та тишина была лучше. Она ласкала уши, - я совершенно не смотрю на него. Он молчит с несколько секунд, но долго пауза не длится: - Я понимаю тебя, Сару, но мы должны поговорить, - этот человек никогда не принуждал меня к разговорам, но я ошиблась, когда думала, что и сейчас он не станет меня беспокоить. - Сокджин, что за ты человек такой?.. – говорю со стеклом, - Какие могут быть разговоры? Ну какие?.. – я чувствую себя беззащитной, потому что внутри проносятся потоки мыслей и слёз. Он отрывается от пустой дороги, коротко, но холодно смотрит на меня, возвращает взор обратно. - Я хорошо знаю о твоих чувствах к Хосоку, - что же ты такое творишь?.. – и понимаю, что сейчас появилась возможность, что появилась надежда на ваши отношения, однако, я должен сказать тебе, чтобы ты была осторожна с этим парнем. - Ты… ты… - я заикаюсь от его слов, - Да как ты вообще смеешь говорить об этом в такие времена?.. Охи умерла… да она умерла около часа назад, а ты пытаешься заикнуться обо мне и Хосоке? Ты что, голову потерял?.. – это его спокойствие, его невыносимое спокойствие! - Сару, не воспринимай мои слова в штыки. Я всего лишь хочу поговорить с тобой, чтобы ты не ошибалась. - Ошибалась?! О каких ошибках ты можешь говорить мне?! – я вспыхиваю мгновенно, - Ты только что с небес на землю спустился, Джин? Ты вчера родился или я уже сошла с ума? Избавь меня от этой мерзости, избавь! - Может ты перестала видеть во мне надёжного друга и опору, но я не оставлю тебя одну. Я лишь предупредил тебя о том, что Хосок может быть опасен. - Нет, ты издеваешься… - мне некуда деть себя: я головой мотаю то в одну сторону, то в другую, а руки касаются и лица, и колена, - Закрой свой рот. Просто заткнись, Сокджин, - этот пожар разгорается сильнее, - Если ты свои моральные принципы растоптал, не трогай других людей грязными руками, - я вижу его едкий взгляд в мою сторону, - Почему ты так говоришь?.. Что Хосок тебе сделал? За какие такие грехи его ты себя так ведёшь? Только потому, что он был против твоего романа с его девушкой? Да, чего это он?.. Это ведь так просто в наше время, да?.. – выпаливаю всё на одном дыхании, - Боже… - мои слёзы вновь стремительно падают вниз, - Ты не чувствуешь себя виноватым?.. – я смотрю на его профиль, очертания которого размываются всё больше, - А я чувствую. Я чувствую вину в том, что Охи больше не с нами, но если ты так холоден и безразличен к этому… Ты человек?.. Сокджин, это не книжка. Это - не грёбанный роман, который ты задавал читать на дом ученикам, это - жизнь!.. И Охи не страница, её нельзя было просто вырвать, скомкать и выкинуть в урну… - я опускаю окно – воздуха не хватает, - Ты был близок с ней в последнее время. Я говорю не… не про постель, если тебе в голову пришло только это, - я потираю губы двумя пальцами, - Я говорю о духовной связи. Ведь она была у вас, и я видела это даже в школе. Вы светились, когда находились рядом. У вас было много общего, вам было о чём поговорить, что обсудить, вы понимали друг друга, а теперь… ты так быстро забыл про неё, что теперь пытаешься предугадать мои намерения и Хосока мне в объятия засунуть, лишь только словами предупредив о какой-то там опасности с его стороны? Если я всё верно поняла, то я больше не хочу тебя слышать. Никогда… Сокджин не мог такого сказать… Или я его вовсе не знала. Машина визгливо останавливается посреди пустой дороги, а я слышу звук удара по тормозам… этот противный звук, который запоздал. Мужчина бросает на мои колени конверт, и я только успеваю коснуться бумаги. Я только заметила: Сокджин дико дышит, опустив голову: - Выйди из машины, - и цедит из-под тёмной пелены. Я громко выдыхаю перед собой: - Выйду, Сокджини. Куда я денусь, - и я уже впускаю холодный воздух в нагретый салон. Я негромко хлопаю дверью, смотрю в непроглядную даль. Слёзы не могут остановиться, будто та старая кровь, заполняющая пол в моей спальне глубокой ночью. А за моей спиной он уносится прочь. Без меня.