Убийство по дружбе.

Чтобы все понимали: я осталась одна посреди пустой дороги. Машины моего друга уже и не видно, а вокруг меня безразличная тишина. Мне трудно понять, как же он на это решился, но я узнала одно наверняка: никогда в жизни ты не изучишь человека от головы до пят со всеми потайными углами его огромной души. Или он сам ни за что не покажет этого. В общем, остаётся мне то немногое, что я заслужила. По его мнению. - Здравствуйте… - я непривычно запинаюсь, когда прикладываю сотовый к уху, - Доброй ночи, - так лучше, - Я могла бы заказать такси?.. – я чувствую себя странно, неуютно… - Здравствуйте, откуда мы могли забрать Вас? – голос в трубке, кажется, слышен по всей округе, - Продиктуйте адрес, пожалуйста. - Адрес?.. Адрес… - я медленно кручусь вокруг собственной оси, осматриваюсь по сторонам в поисках любой памятной зацепки, - Я не знаю его, если быть честной. Ещё не сориентировалась… - я дотрагиваюсь до горячего лба, спуская пальцы к щеке. - Как же мы сможем отправить машину к Вам?.. – оператор удивлённо спрашивает, а я вообще ничерта не понимаю. - Извините за беспокойство, - и мгновенно кладу трубку. Век современных технологий, а я застряла хрен пойми где. Академия Ханыль находится недалеко от города, но я плохо знаю эту дорогу, я даже не могу вспомнить приблизительного обозначения этого пустующего отрезка дороги, чёрт её. Я и сама не до конца осознаю положения, в котором нахожусь. Хотя происходящее происходило, будто туман спустился на землю, но я помню важное: я уехала с госпиталя, где умерла моя подруга. Я уехала с моими лучшими друзьями в тревожном и нестабильном состоянии. Я уехала в надежде, что смогу успокоиться и привести себя в порядок, но всё вновь скатилось вниз. А теперь… да, меня попросили выйти из машины, и я послушно вышла. После того отвратительного разговора всё перестало быть… родным. И письмо в моих покрасневших руках… «Мин Сару», - я прочитываю эту скромную надпись, моё имя, и, осторожно складывая, просовываю конверт в задний карман. - Мышь осталась без бэтмобиля...* - встряхиваю и перебираю в руках ключи от машины, которая осталась на прибольничной стоянке, - Ладно… - вновь берусь за телефон, открываю приложение с картами, - Интернет никто не отключал. Мы справимся, Мин. Справимся.

***

Медленно, но верно спутники определили моё местоположение, и я смогла вызвать такси, вновь побеспокоив уставшего оператора: - Да, да… буду прямо у дороги стоять. Тут больше некуда идти… - я ёрзаю на сухом ветру, сбрасываю вызов и всматриваюсь в слепящий экран, - Без двадцати пять, чтоб вас… - я вздыхаю, адресую недовольство чёрному экрану. С моими насущными проблемами я смогла отвлечься, и это лучше, чем лить горькие слёзы. Этот день несёт недопустимое количество потерь, и я надеюсь, что всё прекратится. Хочется спать… глаза опухли, веки потяжелели, словно свинцовые, закрываются. Ужасно то, что ты сделал, Сокджин. Все твои свершения в последнее время таковы. Естественно, я в оцепенении. Он ошарашил меня своим «выйди», своим бесцеремонным «уходом». И он даже не вернулся, оставил глубокой ночью одну на дороге. Вот это драма. Сокджин, ты - драма всей моей жизни. Её настроение, проблемы и темп. Пусть сценарий горит в аду. - Ой, Джини, нарываешься, - я ухмыляюсь, присаживаясь на осыпавшийся бордюр, - Ханыль узнает – убьёт, - мне легче перевести всё в шутку, нежели позволить нескончаемым страданиям вновь завладеть моей головой.

***

За всё время мимо меня промчалась одна единственная машина, и то – я спряталась за кустами. Жутко так просто и непринуждённо стоять здесь, но и прелестно, с другой стороны. Ничего страшнее случившегося уже быть не может. Вдруг по сжатому кулаку расходится вибрация, и я откликаюсь: - Вы ещё там? - Как ни странно, - касаюсь кончика замёрзшего носа, - А где машина?.. - Рядом, - гудки. Какой галантный оператор. Какой монотонный голос. Какое неподдельное безразличие. Ну, зато он не притворяется, что ему плевать даже на такую небольшую беседу. - Не наврал, - в дали, из-за небольшого изгиба дороги, сверкает и мигает дальний свет фар. Машина двигается со средней скоростью по асфальтированной дороге, а я всё сжимаюсь сильнее, грубее… - Такси заказывали? – мужчина выглядывает из окна, выдыхая дым прямиком в меня. - Уж заказывала, - и я запрыгиваю в тёплый пропитанный табачным удушливым дымом салон. В чужой салон.

***

- Ханыль, осторожнее. Садись вперёд, - я оборачиваюсь на шум, исходящий от открывшейся двери. В то время, пока Ханыль молча захлопывает машинную дверь, я обратно отворачиваюсь к лобовому стеклу, крепко держа руки на руле. Но Ханыль уже усаживается с моей стороны, принося с собой промозглый воздух, заполняя салон запахом дождя. - Охи бы очень понравились эти розы, - подруга заправляет за ухо светлую прядь волос, отчего я слышу шуршание её куртки, и ещё раз обращает внимание на заднее сиденье, где покойно устроен белоснежный благоухающий букет. - Да, знаю, - как бы я ни хотела этого делать, но я повторяюсь за Ханыль, рассматривая букет, - Только шипы у них не срезаны, острые… - и резко отвожу взгляд, потихоньку давлю на педаль газа, упираясь каблуком в коврик, а машина плавно трогается вперёд. Сегодня трагичный день. Сегодня день похорон Охи, если быть точной. Мне до сих пор не по себе от мысли, что наш последний с ней разговор окончился настолько нелепо, что хуже, казалось бы, быть не могло. Но худшее уже случилось, и если тот разговор можно было замять, забыть, списав всё на голые эмоции и давление, которое мы испытывали от друг друга, то смерть Охи никак не исправить, не замять и не забыть. Я не скажу, что знала её очень близко, что могла позвонить ей в любое время суток и спросить про её дела или попросить совета, но между нами существовала определённая связь, которую назвать чем-то конкретным язык не поворачивается, но я всегда называла это дружбой. Да, Охи часто замечала, что я кроткая и приветливая, что ей приятно проводить со мной всё то короткое время, что мы умудрялись посвящать друг другу, но она никогда не рассказывала про себя. Будто её задача состояла лишь только в том, чтобы изучить меня, чтобы выявить во мне какие-нибудь недочёты, недостатки, которые я могла бы скрывать за своей молчаливостью и своевременной отстранённостью. Я не скрою, что такому имеет место быть, тем не менее, Охи до последнего момента называла меня «идеальной», всё твердила: «моралистка». Поэтому я думаю, что она так и не узнала, что скрывается за моим «прикрытием». Но я не стану утверждать, что так было на самом деле, ведь Охи при возможности говорила и то, что хотела бы быть на моём месте, что хотела бы жить моей жизнью, потому что в своей она прошла через многое, как оказалось потом. Да, когда она, сидящая голым телом на холодном полу, говорила мне: «Будешь в моём положение и поймёшь, сколько дерьма в жизни бывает», - я лишь уверенно произносила страшные слова: «С хорошими людьми иногда случается плохое». Знаете, будто это её успокоило тогда. Будто мои слова могли спасти её от проблем с наркотиками, от душевных терзаний и испорченных отношений. Будто я почувствовала себя тем, кто может изменить чужую судьбу в лучшую сторону парой фраз? Да бросьте. Когда слова вам помогали так, что раны на душе и теле заживали?.. Вот именно. Зачем и мне обманывать вас. Слова могут только облегчить боль, но никак не исчерпать её силы. Честно, я так и не поняла, кем была Охи вовсе: обиженной на весь мир девочкой или молодой девушкой, которой нравилось наслаждаться чужими страданиями и последствиями сделанных проступков. Может, она была и кем-то другим, однако у меня было недостаточно времени, чтобы определить это, потому что я в этом и не нуждалась. Мне достаточно было того, что она делает Хосока счастливым и так рада видеть меня; что я всегда могла поддержать её, если она просила; что я принимала её странности, которые не могла объяснить в силу как и возраста, так и незнания о ней; что она не стыдилась этого. Не стыдилась себя и своего истинного навязчивого желания «умереть молодой». У неё это получилось.

***

- Мы собрались здесь, чтобы почтить память… - эти злосчастные слова, из-за которых уши закладывает. Столько гостей и столько же серых потерянных душ. Каждый опечален по-своему, но каждый опечален. Я стою на расстояние пяти небольших шагов от гроба Охи, сделанного из белого дерева. Они закрыли крышку, Хосок настоял на этом. И поэтому он усыпал эту проклятую прекрасную крышку цветами. В его память и без сегодняшнего въелось мёртвое лицо в госпитале, когда Охи остывала на его руках. Ханыль держится рядом со мной, а наши головы опущены к земле, хотя я изредка поднимаю взгляд то на Хосока, то на гроб. Сокджин тоже пришёл проводить Охи в последний путь, было неправильно, если бы он не пришёл сделать это, ведь всем было понятно, что он многое начал значить в её жизни. Он заполнял её светлым, тёплым и едва уловимым, коротким, к сожалению. Наверняка Хосоку многого стоило пустить его на подобное церемонию, потому что при последней встречи с Сокджином его разрывало на части от ненависти и гнева. А может, он его не заметил. Не захотел заметить. Больше я никого не знаю: ни родителей Охи, ни её друзей, ни знакомых. Мы даже не сможем поговорить с ними, чтобы разделить общее горе, и от этого только хуже на душе. Всё вокруг в миг потускнело из-за обстановки давящей, из-за действительно гробовой тишины в голове, и только голос священника возвращал всё на круги своя.

***

И, когда мужчина в чёрном одеянии, со священной книгой в руках оканчивает прощальную речь, наступает очередь другого: как гром среди ясного неба, как разлом в земной коре, на всех нас обрушивается разъярённый мужской голос, адресованный одному – Хосоку. - Это ты виноват в её смерти, урод! – мужчина, который, оказывается, всё это время стоял около меня, чуть впереди, если только, делает решительный шаг, - Ты, сын отца, - его сдерживает женщина с заплаканным лицом, всё крепче пытаясь вцепиться тонкими руками. Как эти руки похожи на руки Охи… - Отца, который не смог вырастить достойного мужчину, зато дал жизнь выродку, возомнившему себя Магдалиной. Я искренне не понимаю, что происходит. Я застыла на месте, всматриваясь в профиль мужчины, который ещё делает попытки настигнуть Хосока, стоящего напротив меня, через гроб Охи. Ханыль крепко пальцами вцепилась в моё чёрное пальто: она даже вздрогнула от истошного голоса и внезапных обвинений. И гости вокруг напряглись настолько, что, кажется, не дышат вовсе, а просто раскрывают глаза как можно шире. - Начало источника должно быть чистым, тогда и его низовья будут чисты, - а Хосок не смеет смотреть на человека, почти готового перелезть через этот самый гроб и сбросить его в подле вырытую яму, - Это ты засунул в эту коробку мою дочь! Слышишь?! Ты! Это отец Охи… странно было думать, что это кто-то посторонний. С какой яростью он выплёскивает на Хосока эти ужасные слова… Неужели люди привыкли пользоваться тем, что его отец не человек без греха?.. Неужели все, как клонированные, выстроили единую вечную теорию о том, что сын и отец – одно и то же?.. Хосок и сам мне говорил об этом, но судить одного по другому… это главный промах человечества. Это словно на грани навязчивой идеи. - Надеюсь, в твоём прожжённом наркотой мозгу появилась вина за содеянное хоть на минуту?! – женщина безуспешно сдерживала его, ведь мужчина вырвался из слабых рук скорбящей матери. Он делает медленные, но широкие наступательные шаги к Хосоку, с особой аккуратностью обходит гроб дочери: - Я забрал её у тебя, но она же жить без тебя не могла. А знаешь почему? – он настигает парня, вынуждая его поднять красные, налившиеся точёной злостью глаза, - Да потому что у тебя было всё, что ей нужно – наркотики и связи. Думаешь, она тебя любила?.. – он скользко ухмыляется, шипит, как змея… - Как она могла полюбить такого, как ты, отродье?.. Кто сказал тебе, что такого может полюбить даже Охи?.. – даже? Он совершенно с ума сошёл? Сначала он обвинял Хосока, теперь перешёл и на умершую дочь? Как он вообще отцом зваться может?.. Но Хосок, глубоко вздыхая, вновь опускает глаза. Я знаю, что он на пределе, потому что в любом случае он был готов заставить замолчать отца Охи на первом же слове. - Ах ты, сукин сын, - он кричит прямо в его лицо, пытаясь заглянуть, - Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!.. Громкий хлопок. Кожа обжигает ударом чужую кожу, ранит до самого основания. В этот момент моё сердце остановилось, а я выдохнула из себя последний воздух, последний пар устремился ввысь. Я слышала ошеломлённые вздохи, ахи, какие-то неразборчивые слова и роняла слёзы на себя. Он ударил. Он только что сделал то, что даже отец Хосока себе не позволял при всех тех страшных вещах, что сын ему говорил. Он ударил чужого ребёнка только за то, что он является ребёнком своего отца. Только потому, что этого человека любила его дочь. Я ждала чего угодно, но только не молчания Хосока. Не его бездействия. Конечно же, он не позволит скандалу разгореться на настоящий момент. При Охи не позволит. Молодой мужчина медленно поворачивает голову на отца Охи, смотрит на его искривлённое в презрении лицо, смотрит в сторону, на гроб: - Если вы можете позволить своей исключительной личности вести себя таким мерзостным образом на похоронах вашей дочери, то я не стану копировать эту ничтожную манеру. Не марайте память Охи этими отвратными выходками и дикими криками, - он говорит не громко, но я слышу его отчётливо до самого последнего слова, затаив дыхание, - Хотя бы сейчас, когда поздно беспокоиться о ней, перестаньте всех и во всём винить – с души воротит, - Хосок кладёт нежную ладонь поверх гробовой белой крышки, поверх чудесных лепестков, - Настаёт время, когда стоит присмотреться к собственным грехам, - ведёт по ранимым лепесткам, нечаянно сбрасывая некоторые, - Я люблю вашу дочь, и если вы мне не верите, то мне, пожалуй, наплевать. От хрипоты в родном голосе, от жгучего красного следа на щеке, от чувственных прикосновений к больше несуществующей на земле у меня внутри всё перевернулось, больно отзываясь… затрагивая самое основание души, моё сердце, которое словно не выдерживает натиска. Я сгораю и качусь, сгораю и качусь…

***

Сейчас в моей ошеломлённой голове происходит полный коллапс. Я замечаю много нового: новые шумы, новых незнакомых людей и то, как Хосок уже отходит от могилы любимой, оставляя её невменяемого отца и дальше выкрикивать ругательства. Своим характером Хосок не будет порочить Охи. Они при жизни сделали друг другу слишком больно и без того. - Ха… - я наблюдаю за удаляющимся Хосоком, - Ханыль, мне надо идти, - я испуганно гляжу на неё, будто у меня земля из-под ног уходит, - Отпусти меня… - я стягиваю её пальцы со своей руки, а подруга молчаливо кивает на мою просьбу, - Спасибо, - и я сбегаю оттуда, как проклятая, как та, у кого ноги плавятся до костей, если она стоит на месте… Я стремительно удаляюсь от могилы Охи, пока все гости вновь окружают её гроб. Никто почти и не заметил отсутствия девушки, меня, потому что там я была никем.

***

Бегу за ним, за его спиной, и думаю о том, как бы он не исчез из моей жизни точно так, как из его жизни исчезла Охи. - Хосок! - выкрикиваю, задыхаясь от тяжёлого влажного воздуха, - Хосок, подожди, остановись… - я торможу за нечитаемое расстояние. Парень оборачивается на меня, засовывая руки в карманы длинного пальто, а его плечи величественно выпрямляются назад. Он смотрит на меня так, будто я сделала что-то совершенно обычное, будто всегда так делаю. - Ты должен вернуться обратно, - я смотрю в его живые глаза, которые заиграли по-новому, - Не слушай его, он убит горем, он может говорить что угодно, но это не значит, что он прав, - я глубоко, но громко дышу, чётко прослеживая по ощущениям как вздымается моя грудная клетка, - Слышишь?.. - он моргает расслабленно и размеренно, никуда не спеша… - Слышу, Сару. Я услышал тебя, - мужчина по-доброму вздыхает, продолжает всматриваться меня, а я опускаю голову от необъяснимого стыда. Я смотрю на едва зелёную траву под ногами, на чёрные туфли Хосока, по которым скользит утренняя роса, увлажняя кожу. Не могу оторвать взгляда, перевести его. Будто я дотронулась до того, чего никогда не смела дотрагиваться. - Тогда вернись, - но я убеждаю себя взглянуть на него ещё раз. - Сару, у меня ещё будет возможность вернуться к ней. Сейчас - не время, - ветер единым порывом всклокочивает волосы на его макушке, развивая по воздуху тёмную недлинную копну, - Я должен уходить. Спасибо, что была сегодня здесь. Я благодарен, - он поджимает губы, но с них никак не сползает эта улыбка, по которой я скучала всё это время: мягкая, но ловко улавливаемая моими глазами, а рядом с ней, на его печальном лице, не успокаивающийся багряный след, который никак не гармонирует с оттенком его кожи. - Я ухожу вместе с тобой.