Убийство по дружбе.

- Со мной?.. – Хосок неподдельно удивляется моему заявлению: его глаза щурятся, а на нежной коже образуются складочки; широкие брови немного опускаются, на миг сдвинувшись, а подбородок почти неуловимо вздёргивается к верху. А я даже не посмотрела на то, что он хочет побыть один, ведь ночью умерла его девушка. Не подумала, что он хочет пострадать, подумать о том, как будет жить дальше, что будет делать со всем хаосом, который едва прекратился после кончины Охи. Может, он хочет выплеснуть свою невероятную злость, которая всё это время пребывала внутри, а я влезаю в его личное пространство, и моя с ним дружба не может давать мне подобных прав. - Я понимаю, что тебе хочется одному обдумать всё это, но я чувствую, что не следует оставлять тебя одного именно сейчас, Хосок, - я уверенно держу взгляд на его серьёзных глазах, сверкающих серостью, - Но ты можешь сказать мне «нет», ведь я и так слишком близко подобралась к твоей душе. Это личное… - я пристыдила сама себя, чтобы и Хосоку было не так жалко отстранять меня от этой стороны его жизни. - Не бывает «слишком». Тебя либо подпускают, либо не подпускают, а раз я подпустил, значит я доверяю тебе, Сару, - его вдумчивое выражение лица исчезает, - И, если ты говоришь, что хочешь поехать со мной, тогда поехали, - парень пожимает плечами, делает шаги в сторону и, разворачиваясь в пол-оборота, ступает к рядам машин, затерявшихся в густом тумане. Будто он и не удивлялся моему утверждению. Мне тяжело видеть его таким… непонятным. Я вижу его печаль, его скорбь, его невыносимую боль утраты, но почему я наблюдаю и эту добрую улыбку, которая, я думала, давно исчезла, а появлялась только в самых крайних случаях, когда ничего кроме лёгкого движения губ и не остаётся. Хотела бы я знать, что творится в его голове и душе - наверняка это безумно страшно. Но мы тем и слабы, что не можем влезать в мысли друг друга, что не способны считывать необходимую нам информацию, каким-то чудным образом проникнув в подсознание человека, тем не менее, я порой рада, что мы не имеем возможности поступать таким образом. Потому что, если бы я всё про всех знала, считывала эмоции, настоящие чувства, я бы просто не смогла с этим жить. Да человек очень часто о себе не всегда всё знает, для чего ему тогда необходимы остальные… можно просто поговорить, просто спросить, да, пусть и не ответят, зато – ты попытался, а попытка – это целая жизнь… Но с твоими мыслями, родной, я бы справилась и превозмогая боль. Не сомневайся. - Я могу взять твою машину?.. – Хосок неожиданно оборачивается, вытаскивая меня из раздумий. - О чём речь, - я тут же запускаю руки в глубокие карманы пальто и цепляю пальцами ключи от автомобиля, - Возьми, - протягиваю нагретый металл, а настоящий хозяин забирает его обратно в свои владения. - Мистер Чон, - в наше уязвимое пространство вторгается незнакомый мне человек. Он одет в чёрное, что не удивительно судя по мероприятию, но он очень настойчиво и уверенно останавливает нас одними лишь словами, а обычные гости так не делают, насколько мне известно, - Вы не хотели бы вернуться в машину? – крепкий мужчина вытягивает ладонь в сторону чёрной легковой машины, около которой толпятся ещё несколько таких же незнакомцев и пристально всматриваются в нас обоих. - Нет, - Хосок отрезает, не предавая особого значения этой просьбе. - Но Ваш отец ожидает Вашего визита. Вы договаривались об этом, разве нет? Хосок громко, для сырой тишины, вздыхает, и останавливается прямо передо мной: - Я же сказал, что никуда с вами не поеду, - тон грозно нарастает, - Отцу передайте, что я со всем управлюсь без чужой помощи. И заберите те цветы с могилы, пока я сам их не выкинул к чёртовой матери, - он молча поворачивается ко мне, пока я пялюсь в сторону толпы; бережно касается моего запястья, ощутимо сжимает и уводит ближе к нашей машине, дальше от мужчины, - Я не шучу. Если я приду завтра и увижу их на прежнем месте, то навещу отца, перед этим собрав каждый могильный цветок с этого кладбища, и обязательно подарю ему их просто как напоминание, что никто и ничто в этом мире не вечен, и терпение входит в это число, - я просто стараюсь не слушать его, потому что знаю о его свирепой ненависти к собственному отцу, - Убирайтесь отсюда, - и мы продолжаем свой короткий путь к машине, оставляем позади чёрное пятно, спешно ступая по мокрому асфальту. Я не задаю лишних вопросов, а просто иду на одном расстоянии и уровне с Хосоком, стараюсь поспевать за его широкими шагами, прямо смотря перед собой. - Зачем посылать цветы на похороны, когда ты открыто заявляешь о том, что ненавидишь человека, лежащего в гробу… Грёбанный противоречивый идиот, - он открывает машину одним нажатием на брелок сигнализации, а я всё не решаюсь взглянуть на рассерженного мужчину напротив себя. Мы одновременно распахиваем двери, усаживаемся в салон – Хосок за руль, я на пассажирское – и снова отгораживаемся от мира сего. Хосок пусть и молчит, но от него так и веет яростью, а меня всё не покидает чувство, что он вот-вот взорвётся. - Может, отец как лучше хотел, извиниться пытался и перед тобой, и перед Охи, - я делаю смелые предположения, пристёгивая ремень безопасности. - Сару, хотеть как лучше – это перестать бесчинствовать, убивать, унижать людей, портить их жизнь, - он, надавливая, проворачивает ключ в зажигании, - А мой отец и его моральный диссонанс скоро сожрут сами себя целиком и полностью, обрекая славный дуэт на вечные муки в аду, - двигатель заревел, будто вобрал всю ненависть в себя… - Все люди ошибаются, - неужели мои попытки выгородить всякого виноватого сработают и здесь, - Твой отец тоже ошибался, но мог настать момент, когда он осознал все свои проступки и захотел всё исправить, - я ослабляю узел шарфа на шее одним движение ловких пальцев. - Кого-кого, а моего родителя оправдывать не стоит, хорошо, Сару? – он основательно бросает взгляд на меня, уводя руль в сторону, - Этот человек заслуживает того, чего заслуживает, и я не хочу, чтобы его проклятая жизнь касалась и меня. Надо ли говорить о том, что из-за одного его гена в своей крови я уже в чёрном списке у самого Господа, - конечно, он переживает из-за отца, чёрт возьми. Конечно, он всегда хотел его любви, заботы, мудрых советов, а что на самом деле получил?.. Ну что?.. - Но я по-прежнему считаю, что всё ещё можно с ним поговорить хотя бы для того, чтобы поставить окончательную точку. - В любом случае, сейчас я к этому не готов, - мужчина заметно расслабляется, немного откидываясь на спинку автомобильного кресла, сминая под собой ткань пальто, - Если бы моя мать узнала, что я с ним общался… - глубоко вздыхает и слабо мотает головой, - Бедная моя мама, она не заслужила таких страданий из-за этого… - он смыкает губы, выдыхая через нос. Длинными пальцами тянется к чёрным пуговицам на плотной ткани и каждую вынимает из своей прорези. Наша схожесть с Хосоком ещё во многом заключается в упрямстве. Но в этом случае Хосока трудно назвать именно «упёртым», потому что его отец натворил тех вещей, о которых и разговаривать жутко - по всему телу пробегает холодок. Я сама видела, что он может натворить с человеком, который каким-нибудь образом коснулся его жизни: напрямую или косвенно – это не важно. Важно только то, что он всего лишь появился в этом мире и не угодил. Я не могу без слёз и паники вспоминать про Синнама. Его голос, который единожды в предсмертную минуту проговорил «Сару»; лужа крови, которая подтекла под дверь и проникла в комнату, где я всё внимательно подслушивала; его бездыханное тело, которое я даже и не успела рассмотреть, ведь Хосок не позволил опускать глаз. Я споткнулась о Синнама, я могла упасть прямо на него… я могла спасти его?.. Мне пришлось переступить через того, кто помог мне выбраться, кто спас мою жизнь, пусть он и успел мне навредить, но, если он вложил спасительные ключи прямо в мою ладонь, если позволил запереть себя в ванной комнате, чтобы я сбежала… значит в нём ещё оставалось человеческое. Значит среди этой грязи затерялась чистая капля воды. Надежда и возможность измениться есть всегда, но их тоже надо уметь использовать.

***

Я и Хосок входим в его квартиру, в которой я была года пол назад, когда мы впервые собрались, чтобы отыскать Охи. Помню, я брала в руки белый лист бумаги с множеством имён и адресов; помню, что чернила из ручки вытекли; что я пыталась сказать Хосоку о том, что лучше бы вытереть это, иначе он всё размажет. - Ты можешь проходить, Сару, не жди меня, - он забирает из моих сжатых пальцев пальто, одной рукой прижимая плотную ткань к себе и уже тянется за плечиками в коридорный шкаф, - Я сейчас приду к тебе, - он аккуратно вешает пальто на деревянную вешалку и обматывает лёгкий шарф вокруг крючка. Всё это выглядит настолько хрупко и невинно, но в то же время – очень мужественно, поэтому я готова вечно смотреть на эти, вроде бы простые, но безумно завораживающие, телодвижения. Я, опоминаясь от мыслей, заправляю волосы за уши и наконец отвечаю Хосоку: - Хочешь горячего?.. Я сейчас поставлю чайник, - почему-то внутри просыпается необъяснимый мандраж: когда в глубине всё тихо-тихо колеблется, концентрируясь где-то в середине живота… и так неспокойно, будто в это время ты паришь в воздухе, на ветру, и в любой момент можешь упасть вниз. Хосок молча поднимает голову на меня, отрываясь от моего пальто и шарфа, и кивает, вновь загадочно ухмыльнувшись. Это его привычка всегда таила в себе некую усладу и увлечённость, и я не могу смотреть на её появление со спокойным сердцем. Меня больше беспокоит факт того, что он мне ничего не ответил, а лишь кивнул, и то, каким рассчитанным был этот жест, этот кивок, вогнало меня в ступор. В какое-то предательское ожидание…

***

Оставив Хосока в коридоре, я устремилась на кухню, к этому самому чайнику. Безумство внутри не утихает, а пытаюсь всё-таки объяснить себе самой то, что происходит. - Мин, ты совсем нервнобольной стала?.. – я шепчу, потираю лоб, а правой рукой хватаю стеклянный чайник, - Тяжёлый, чёрт тебя, - я глазами выискиваю очиститель для воды в виде кувшина, открываю крышку чайника, вливаю очищенную воду, пока камешки внутри фильтра бьются о пластмассовые стенки… Я набираю полный чайник, пытаюсь прислушаться к шумам на заднем фоне и слышу, как Хосок кладёт ключи на какую-то поверхность, слышу его тяжёлый вздох, его шаги. Но он идёт не в мою сторону, это уж наверняка. Ставлю чайник на подставку, включаю в сеть, нажимаю на кнопку и стопорюсь около столешницы. Мне всё чуждо в этом доме… я вспоминаю про Охи, потому что эти стены будто пропитаны её запахом. Словно она жила здесь безвылазно, словно никогда не сбегала посреди ночи, чтобы позже пропасть навсегда… В этом месте время остановилось. Вот-вот, и она войдёт в эти двери, произнеся: «Здравствуй, Сару», «Сару! Какая ты красивая сегодня! Я так давно тебя не видела»! или «Вот ты где, Ангел. И ты, моя милая Сару»… - Господи, - я зажимаю губы, чтобы больше не вырвалось и звука из моего горла. А в голове проносится: «Будто вчера разговаривала с ней… Но вчера я видела лишь её мёртвую макушку, покрытую густотой смольных блестящих волос. Больше ничего, Мин. Ничего»… В ту же минуту я слышу громкий хлопок в другом конце квартиры. Хосок закрыл за собой дверь в одной из комнат… Ему всё-таки необходимо побыть одному, так пусть побудет, пока я вожусь с чаем.

***

Чайник только набирается шума, а я прохожу в светлую гостиную, где белый цвет заполняет почти всё единое пространство, но бордовый гармонично его разбавляет. Мой взгляд падает на кофейный столик, который располагается напротив небольшого молочного дивана. На его гладкой поверхности ровно и аккуратно лежит раскрытый… журнал?.. Я делаю нерешительные шаги вперёд, с тяжёлым воздухом в груди и тревожным чувством в душе усаживаюсь на диванчик. - Каталог… - я беру в руки глянцевую бумагу, пролистываю страницы. На этих сверкающих страницах даётся информация о породах дерева для изготовления гробов. Я сглатываю ком, застрявший в горле, просматривая артикулы и жестокие наименования, которые сами по себе не несут ничего ужасающего, но только стоит вспомнить для чего это будет использовано, только стоит взглянуть на картинку рядом, увидеть эту проклятую коробку… Как все мышцы сводит в одну сплошную судорогу. - И ты в одиночку выбирал ей гроб, этот саркофаг, куда возложил её, чтобы она сладко и крепко спала… - ещё раз посмотрев на деревянные крышки, я захлопываю каталог и точно так же осторожно, бережно кладу его обратно на стол, - Я бы не смогла этого сделать. Никогда в жизни не смогла бы… Любимый, - голос срывается на дрожащий шёпот, - ты намного сильнее меня, да и всех нас вместе взятых. И никто никогда не докажет мне обратного… Я громко вздохнула, вновь проглотив собственные слёзы; будто прищемила свой покрасневший нос серединами указательного и большого пальцев, поднялась с мягкого дивана и сделал шаги в сторону искусственного камина, на котором рамки с фотографиями лежали, а не стояли. Ты перевернул их?.. Зачем, Хосок, зачем… Я не решаюсь приподнять опущенные рамки, не желаю взглянуть на фотографии – они чужие, принадлежат не мне, эти воспоминания… Мне бы и самой стало мучительно больно. Я прохожу ближе к окну, а возле него, между стеной и камином, стоит венок из живых цветов. Из нежных и ранимых ирисов… Они ещё выглядят свежими, видно привезли ранним утром. Я наклоняюсь к ним, коленями упираясь в пол. Я внимательно рассматриваю лепестки, их приятный цвет, хрупкие стволы; ленты, которыми они обвязаны, едва заметную проволоку для формы, и замечаю записку, которая зацеплена за один из дымных цветков. Я беру её в руки, раскрываю крошечную чёрную открыточку: «Господин Чон Хосок, этот венок один из тех экземпляров, что мы доставим на кладбище сегодня к девяти часам утра. Если по каким-то причинам он Вас не устроил, перезвоните нам, и мы сплетём новый». - На её могиле были чудесные венки, Хосок, - я закрываю открыточку и, будто вешая на цветок, цепляю её на то же самое место. Я по каким-то причинам остаюсь сидеть на полу, вытягивая шею к кусочку неба, которое виднеется через окно и полупрозрачные шторы. Оно мрачное, серое и угрюмое… это утреннее небо тоже тоскует. И это действительно так, ведь когда порядок в природе нарушается, когда уходят несвоевременно, она не может радоваться. Не может…

***

Я слышу, как раздражающий шум чайника заглушается, приподнимаюсь с пола, возвращаясь к нелепой реальности, но моментально вздрагиваю так, что сердце замирает, а позже – стучит по рёбрам. Со стороны коридора раздаётся громкий, пронзительный крик, а вместе с ним и звонкий треск, которые ничтожно пытается заглушить единственная преграда – дверь. Я срываюсь места, попадая в коридор, оборачиваюсь по сторонам и вижу, что дверь в спальню открыта, на кухне вовсе нет дверей, а в гостиной только что была я. - В ванной… - я облегчённо вздыхаю, вяло бреду к светлой запертой двери. Я смирилась с собственным испугом лишь потому, что за криком и треском последовали тихие, хриплые, но душераздирающие всхлипы. Ни единого звука по всей квартире, и только из ванной слышится отчаяние и человеческие мучения… Я сама теряю контроль, когда понимаю, что там внутри происходит, а мои слёзы, будто напор воды проделал дыру в плотине, хлынули из глаз наружу, размазывая картину настоящего. Хочется что-нибудь сказать, но я не позволяю себе, а просто ударяюсь лопатками о стену около двери в ванную; около двери, ведущей к Хосоку… к моему мальчику, который только и делает, что страдает. Но ты не один… мы не одни, мы вместе. Моя ладонь вновь накрывает губы, пальцы трясутся, а наши всхлипы смешиваются через стены. Потому что мы слишком долго всё держали в себе. Потому что, если человек не плачет, если выглядит холодным и безразличным порой; если продолжает улыбаться несмотря ни на что, то это не значит, что ему не больно… не значит. Потому что мы – живые. Потому что мы всё ещё дышим и чувствуем, потому что любим кого-то, за кого-то беспокоимся и дрожим всем существом. И вот наша плата за сердце и душу. Я слышу едва уловимый скрип двери, отрываюсь от холодной стены, а Хосок выходит из ванны, почти сразу поворачивая голову на меня. Эти глаза… эти измученные глаза, наполненные слёзным блеском, красными ниточками, изнеможением и растерянностью… Эти родные глаза, от которых невозможно оторваться. Хосок смотрит на меня, вцепившись намертво, пока я сама не могу остановить слёз. Он дышит почти не слышно, но в какой-то момент его вдохи и выдохи разрывают мой слух. Мы оба на грани. - Иди ко мне, - я слабо проговариваю и иду навстречу любимому мужчине, который готов сгореть от бессилия. Я нежно врезаюсь в него, крепко сжимая в объятиях: одну ладонь кладу на шею, хватаюсь, обвиваю пальцами, а второй пытаюсь охватить его спину, которая сгорбилась из-за моего роста. А он… он сжимает меня настолько крепко, что позвонки хрустят, и эти глухие хрусты отзываются в горле. Я знаю, тебе больно. Мне тоже.