Убийство по дружбе.

***

Меня посетило острое всепоглощающее желание утонуть. Без мыслей окунуться в вечно стылую воду, незначительно ледяную, и провалиться под её течения. Хочется опуститься на бархатный щекотный песок. Хочется, чтобы сквозь толщу всесильной стихии можно было разглядеть слепящее солнце или его жгучие лучи. Не хочется всплывать, хочется лежать на спине, на лопатках. Я не отказываюсь от боли, нет. Она неотъемлемая часть меня, но я мечтаю, чтобы она пропала на этот ценный момент, а если я задохнусь – ведь я совершенно забыла о воздухе – то мои лёгкие с упоением наполнятся волнами целебной воды. И уснуть хочется, под этим непроницаемым одеялом уснуть, накрывшись с головой. Там никто мой бесконечный мир не потревожит.

***

Вцепившись друг в друга, словно в последний раз, горько плача от мучительной боли внутри, от съедающей беспомощности перед обстоятельствами и прошлым, которое никогда не вернуть, я и Хосок простояли в коридоре столько, что счёт бы здесь не понадобился, а если бы я и посчитала, то всё попусту – я окончательно потеряла счёт времени. Я забыла о том, что есть время. Если бы не звонок Ханыль в определённый момент, мы так бы и остались вместе, не смея отпустить – он меня, а я его. Ханыль спросила про наши дела, а я честно ответила ей, что всё хуже некуда, и пытаться сейчас с этим что-то сделать бесполезно. Просто потому, что именно сейчас, в этот год, в эту неделю, в этот день, час, минуту и секунду ничего делать не стоит, ибо сейчас наступило время страданий, как черта, подводящая итог перед новым поворотом на бесконечном жизненном пути. И Ха поддержала меня в этом, сказав, что я должна делать то, что чувствую, что подсказывает мне и сердце, и разум, потому что «Мин Сару без этого не поедет даже в чащу леса параллельного мира, где вовсе отсутствуют люди». Моя Ханыль, моя милая и любимая. Твои фразы, которые способны и в ступор вогнать, и развеселить – бесценны. И всё, что происходило после нашего разъединения с Хосоком, в голове всплывает странным туманном. Я окончила разговор с Ханыль, а Хосок тем временем прошёл в гостиную. Когда я вошла вслед за ним, то не пыталась что-то замечать помимо обездоленной тёмной фигуры по центру комнаты. Мои слова поддержки и крепкие объятия, конечно же, облегчат его мучения на время, но я не смогу заменить ему Охи. В этом-то вся уязвимость моей помощи. Тогда я молча подошла к Хосоку со спины, положила ладонь на его острые лопатки, повела пальцы вниз. Это был своего рода утешительный жест, потому что слов мне больше не хватало, впрочем, как и воздуха исчезающего из этой квартиры. Он не обернулся на меня, но я знаю, что он благодарен мне, даже если из него не вырывается и звука. Это нужно чувствовать, и я чувствую. Я оставила Хосока позади, подошла к чайнику и зачем-то вновь включила его… я подумала, что этот непостоянный и резвый шум заглушит крик нашей брошенности. Да, именно брошенности. Когда ты чувствовал себя частью чего-то, кого-то… любимого, важного, родного, но в один миг всё померкло. Нет… не в один. Этот разрыв расходился настолько долго, насколько мог, сопровождаемый страхом, стыдом, обидой, чувством вины и злостью. Будто Охи собиралась умирать уже тогда, когда только начинала строить отношения с Хосоком, но я не уверена в этом. Ведь с самого начала всё было по-иному… и я не знаю, каково это было. Как это было чудесно и волшебно. Всё дело лишь в том, что я узнала её слишком поздно. Позже я попыталась заварить нам горячего крепкого чая, что могло бы быть абсурдным в таком подорванном состоянии, но поверьте: обычные вещи, с которыми мы сталкиваемся ежедневно, при подобных обстоятельствах помогают лучше, чем трата сил на то, чтобы ещё больше запереться от окружающего и позволить горю поглотить тебя. Я принесла большую кружку, поставила её на кофейный столик, осторожно отодвинув каталог. Да, я с самого начала знала, кто из этой кружки будет пить. Я принесла и вторую кружку, правда поменьше, и, пока я это делала, невидимый парень включил телевизор, который висел над камином. И мы оба уселись на молочный диван с таким бессилием и апатией, что даже наше соприкосновение плечами нас не заинтересовало. Мы оба провалились в мягкость, оба смотрели на картинки, сменяющиеся одна за другой, где люди смеялись, разговаривали, что-то вместе делали, но мы ведь тоже не отставали. Мы вместе бедствовали и скучали по одному человеку, который в тот момент покойно лежал под землёй. К чаю так никто и не притронулся.

***

И сейчас, пока я всё это вспоминала, я наконец решаюсь приоткрыть веки. Передо мной всё тот же горящий телевизор со множеством цветов и эмоции, а макушка стонет от тяжести. Я неудобно сгорбилась под чужим весом, но благодаря мягкому дивану смогла избежать болей и в позвоночнике. Я руками упираюсь в пружины, и сгибы в локтях выпрямляются. Знаю, что ты снова положил голову на мою макушку, знаю. Уже не впервые я ощутила тебя над собой, только в первый раз мы могли умереть, замёрзнув в той огромной морозильной хреновине, но настоящее положение вещей ничем не лучше… Я отрываю правую ладонь от поверхности дивана, поняв, что могу встать отсюда скромнее и тише, чтобы не разбудить тебя. И холодными пальцами я нащупываю твою шею, горячая кожа которой моментально отдаёт тепло моей ледяной руке. Я кончиками ногтей спускаюсь вниз, оставляя слабый след на этом бархате, добираясь до твоих ключиц, которые стали доступнее, потому что ты расстегнул эти надоедливые пуговицы. Да нет же, я не извращенка, не больная влюблённая девушка, которая всегда мечтала о том, чтобы тайно коснуться любимого в момент его особой уязвимости, но я могла бы приподнять и отстранить его быстрее, чем делаю это сейчас. Чувствовать твою кожу? Что ж… Это можно сравнить с тем ощущением, когда я истекала собственной кровью в твоих руках. Опомнившись, я решительнее и скорее добираюсь до его плеча, немного отстраняю и уже вторая рука помогает мне придерживать и его шею, чтобы Хосок не проснулся от того, что его голова лишилась опоры. Затылок касается светлой ткани, волосы рассыпаются по спинке дивана, подбородок задирается к верху, а эти глаза всё по-прежнему закрыты. Я едва нависла над Хосоком, замерев от сладкой картины на минуту, но мне не стоит позволять себе лишнего. Я действительно чувствую, что меня стремительно покидает разум от одного только вздоха этого мужчины, от одного только запаха и шевеления ресниц в беспокойном сне. Я отрываюсь от Хосока и забираю со стола кружки, полные чая. В этих стенах и тепло, и холодно одновременно, и ничто не может быть хуже этого. Когда и не жив, и не мёртв… Каково среди всего этого существовать?.. Во что превратился твой прекрасный сад, любимый?..

***

Я не стану его будить, к чему ему сейчас необходима эта реальность. А за окном всё давно стемнело… мы проспали закат, и теперь я навряд ли засну. И не думаю, что конкретно заход солнца является тому виной, конечно же нет… - Даже не смей задавать себе вопросов по этому поводу… - я сглатываю, - Ты всё равно не знаешь, что надо делать. Тогда просто будь рядом, Мин, - я скрещиваю руки на груди и ноги ведут меня в коридор. Я вспомнила о письме, которое передал мне Сокджин перед тем, как выкинуть из машины ко всем херам. Нет, я не виню его, пусть злится, пусть психует. Мы все люди. Главное, что меня не убили, а остальное – ерунда. Бреду к сумке, стоящей на небольшой тумбочке около коридорного шкафа. Достаю из внутреннего кармана сложенный конверт. Я носила его с собой, так и не решаясь прочесть, ведь была уверена, что письмо от Сокджина, и что там есть нечто важное для меня и наших разрушенных отношений, поэтому всё выжидала подходящего момента. Я возвращаюсь в гостиную, где всё ещё спит Хосок. Телевизор я не стала выключать, потому что, собственно, он с самого начала не издавал и звука. Нам было достаточно просто смотреть в одну точку экрана, где что-то происходит. Тем не менее, встав почти у самого телевизора, спиной оперевшись о искусственный камин, я будто почувствовала, что за спиной кто-то шепчется, но я продолжила аккуратно пальцами переминать бумагу в своих вспотевших руках, временами посматривая на неподвижного Хосока. Моё чудное поведение объяснимо: ненавижу читать важные письма, записки и даже смс, если поблизости нет кого-то знакомого, потому что на листе бумаги может быть написано всё что угодно: что-то ценное, приятное или отвратительное, и тогда, когда я получу дозу невероятных ощущений – будоражащих или горьких - после прочтения, то смогу отвлечься, а позже перечитать всё заново с чистыми мыслями в голове, внутри имея лишь привкус первой попытки усвоить написанное. И особенно сейчас все чувства обостряются: будто по всему телу водят остротой, раня кожу. А всё потому, что это письмо вручил мне Сокджин, грозно кидая на колени. Оно напоминает о той ужасной ночи… а меня трясёт изнутри. Я делаю прерывистый вдох, ещё ощущая влажность на опухших глазах и бесчувственным движением отрываю краешек от конверта. Я раскрываю белую бумагу, которая чертовски знакомо пахнет больничной палатой… А мои глаза впиваются в наклонные строки: «Сару, здравствуй, самая моя желанная и честная подруга». - Господи… - дыхание пропадает без следа, а я от оцепенения не могу и моргнуть, - Охи… - слеза словно спрыгивает с уголка глаза на белый лист, ласково размывая пару букв. А я продолжаю читать письмо, адресованное мне: «Я знаю, ты меня ненавидишь, но виноватой я себя не чувствую. С Хосоком я была до невозможного долго для нашего юного возраста и прошла с моим удивительным не через меньшее зло, чем причинила, казалось бы, сама. Я знаю обо всех его прегрешениях и поистине больших делах, но унесу всю его противоречивость и изумительность с собой. Как ты знаешь, я любила называть его Ангелом, ведь он так старался им быть. И стал?.. Не знаю. Скорее всего, я испортила и добила его окончательно в один решающий момент. Да, я и Сокджин убили в нём искреннее доверие и, может быть, любовь ко мне, но вопреки всему я по-старому смотрю на него: с нежностью и любовью?.. Ну конечно, я люблю его, просто боюсь. За ним что-то тёмное скрывается, и это неизвестное душит меня по сей момент, пребывая внутри него: в его словах, в глубоких глазах, в доводящем до истомы голосе… Я убеждена, что так и не смогу понять его, но вдруг это удастся тебе? Перестань, Сару. Я знаю, что ты чувствуешь к нему. Ты от него дёргалась с такой силой, что можно было лампочку зажечь. Сару… да, ты и Хосок безумно похожи, но скажи мне: разве за вашими моральными принципами и благодетелями ничто тёмное не стоит? За твоими – нет, скорее всего, а за его? Ну что ты про него знаешь, если настолько яро защищаешь?.. Я знаю о силе любви, которую можно к нему испытывать, я сама попалась и больше никогда не выберусь из этих алмазных сетей, поэтому при жизни я искала всевозможные способы отдалиться от него хотя бы на время или стать до одурения ближе, чтобы меня впустили. Он думает, что я всё ещё обижена на него из-за моего отца? Брось. Эта обида длилась первые минуты моего ползания по полу его дома, а потом я добралась до наркотиков, невероятно… Хосок рассказывал мне, что же такое настоящий кайф и непередаваемая словами эйфория, и мне стало до жути интересно. Нет, он меня не склонял, я сама поддалась искушению и любопытству. Я собственноручно в этом погрязла, а потом ко мне спустился мой Ангел. Я была благодарна ему за стойкую поддержку, за заботу и за крепкую любовь, но силы помощи не хватило надолго - я сорвалась. Никого в этом не виню, это ведь я не выстояла, а не кто-то другой. Но когда появился Сокджин, меня качало от безумия и буйства чувств: как он смотрел на меня, как говорил со мной, как размеренно и сдержанно дышал… Я сошла с ума. Он свёл меня с ума. Однако, ты никогда не поймёшь моей измены? Верно. Ты другая, Сару. Ты была одна. Такая сильная, измученная, тихая и влюблённая. Ты бы стала моей хорошей половинкой, отражением в зеркале, так нравилось думать мне. Впрочем… ладно. Я очень остро чувствую, что осталось мне недолго. Я умерла не из-за наркотиков. Я умерла потому, что нет мне места в этом дерьмовом мире. Не смогла я больше сдерживать его, и даже Сокджин мне не помог. Я не потянула эту любовь, она меня съела, Сару. Но ты не по возрасту сильная, невероятно умная и очень живая. Вдруг тебя ему будет достаточно. Моя любимая подруга, моя Сару. Твоя правда убивала меня всё это время, и добила в конце концов. Твоя чистая любовь, которую он, может, больше не заслуживает. Твоя дружба загнала меня в могилу. Я люблю тебя. И будь осторожна с ним, я не шучу. Прощай. Охи». - Нет, нет, нет… Нельзя было так заканчивать, Охи… - слёзы заполнили мои глаза, не оставив живого места, а моя кожа ещё вбирает солёную влагу, - Почему ты это написала… Господи, ну почему ты… - я шугаюсь короткого шороха впереди и настороженно выглядываю из-под листка бумаги, потому что во время прочтения мои ладони всё ближе и ближе придвигали размывающиеся строки. - Сару… - я слышу хриплый голос Хосока, который на последнем слоге пропадает вовсе. Я хочу ему ответить, вот только как?.. Я совершенно потеряна из-за того, что только что прочла. Охи на этом листке изложила начало и конец отношений с Хосоком, последний период своей жизни, а окончила всё невероятно странными и отчуждёнными фразами. Мне только что сказали, что тот, кто сейчас находится напротив меня, вовсе является кем-то другим; что наркотики в этой истории дело лишь зачаточное, а самое важное – это люди; что я виновата в смерти Охи: я растоптала её морально, загнала в угол, пустила эту инфекцию, что убила её, что отравила её душу. Во всём виновна я..?

***

Пока Хосок ворочается, до сих пор не получив ответа от меня, которую даже и не способен разглядеть из-за прикрытых век, я отчаянно глазами бегаю по его телу и лицу, а мои очертания пригвоздились к камину. Я-то понимаю, что сейчас случится, если он увидит меня в подобном состоянии. А я ничего не смогу ему рассказать… Ничего. Но я успеваю вовремя оторваться от него, который переворачивается со спины на бок так, будто прямо сейчас подскочит на ноги, поэтому я моментально отворачиваюсь к стене, улавливаю только перевёрнутые рамки на поверхности камина и шиплю от едкой боли, потому что неудачно обтёрлась о серебристый камень. Я не осмеливаюсь поднять голову к телевизору, чтобы не давать поводов для вопросов и разговора, к которому явно не готова. Меня одолевает паника внутри и знание того, что я могу потерять свою жизнь прямо сейчас, потому что Охи мне написала столько всего, что запутало нити каждого сплетения моей судьбы. Настолько страшно и буквально я приняла слова мёртвого человека. - Сару, что ты делаешь?.. – он поднялся с дивана. Я слышу, я слышу… В единое мгновение я пальцами сминаю листок в моих руках и понимаю, что пожалею об этом, когда вновь перечитаю. Смяв в левой руке письмо, тыльной стороной правой ладони я утираю собственные слёзы, которые не могли остановиться до тех пор, пока Хосок не задал мне вопрос. Будто меня застали за чем-то… запретным. Но я не могу допустить, что бы он узнал о том, что написала Охи. Её слова уничтожат в нём всё хорошее, что он помнит о ней, и я просто не имею права в этом сомневаться. Его шаги отзываются болью во мне и рвутся наружу… я так хочу к тебе обернуться и одновременно исчезнуть отсюда. - Сару, - Хосок кладёт руку на моё плечо, бережно пройдясь пальцами по поверхности чёрной ткани, - Обернись ко мне, - он еле ощутимо продавливает мою кожу, чтобы я прочувствовала его призыв, раз не слышу просьбы. - Конечно, я… - и вот – я уже поглощена его печальными глазами напротив, пытаясь самой себе внушить, что он ничего не заметил, - Я проснулась и у меня в голове всё спуталось в один момент, - я вздыхаю, - Чувствую себя неимоверно разбитой, и я не думала, что может стать хуже, - зачем я ему об этом говорю тогда, когда он сам переживает невероятное горе. Ты думаешь, что тебе сложнее?.. Не обманывай. - Ты хочешь поговорить об этом?.. – его рука ещё сжимает моё плечо, но так слабо… - Я очень хочу об этом поговорить, но я чувствую, что ещё не время, понимаешь?.. - Понимаю, Сару. Как бы я мог тебя не понять, - он не улыбается, не плачет, не злится, а просто смотрит на меня, точно наверняка видит и понимает всё то, что я испытываю на себе в настоящее время. - Спасибо… - я облегчённо опускаю голову, осознав, что его присутствие и поддержка делают со мной. - Я должен отвезти тебя домой, - мужчина убирает с меня руку, устремляясь с сотовому, который несколько часов назад Хосок бездумно сбросил на столик, - Хочу, чтобы ты отдохнула от всего. В конце концов, мои истерики – это не твоя забота, ты не должна меня успокаивать в такие времена. Я могу справиться сам. - Нет, не можешь!.. – я услышала то, что всегда твердила Охи: «он не маленький, он справится сам, без меня», - Если ты думаешь, что помощь от ближнего – это постыдно, то мне жаль. Жаль потому, что может оказаться, будто я зря всё это делаю, Хосок. Будто ты впустую говорил все те слова, что я когда-либо слышала от тебя. Будто я вовсе ничто в твоей жизни, и мне больно от этого, потому что твоя боль в действительности является и моей, чёрт… - я вовремя прикрываю рот. Мне обидно, ведь он думает, что недостоин помощи. Ты внушила ему это, отказывая в понимании?.. Да что вообще с вами происходило?.. Мужчина сжал в руках сотовый, взглянул на меня виноватыми глазами, словно я только что огрела его по самое не хочу: - Я не хотел обидеть тебя, но я думаю, что мне стоит самому разобраться с этими проблемами. - Хосок, смерть Охи… разве это проблема?.. И тут мы оба замолчали, словно произнесли одинаково ужасную вещь. Мы остановились на друг друге взглядами, дышали ровно, а внутри колотилось сердце, неприятно сжимаясь от осознания ситуации. - Нет, не проблема, - пытается вернуть всё в прежнюю колею, - Сегодня не день для разговоров. Я, кажется, разучился правильно выражаться, - он направляется к выходу из гостиной, но неожиданно замирает, - Сару, я не хочу, чтобы ты думала, будто мне всё равно. Это далеко не так. Но есть вещи, с которыми человек должен вступить в борьбу, будучи в одиночестве, потому что только так он сможет осознать свои ошибки и стать сильнее. Я хочу злиться сам на себя, а не на окружающих, которые помогли мне, пожалели. Ибо если они это сделают, в моей голове точно промелькнёт мысль о том, что я могу дать слабину и учинить других в своей ничтожности, только эти обвинения не помогут. Я никогда не просил о том, чтобы мне помогали, и именно поэтому я стал тем, кем стал, пусть сейчас я и не уверен в этом… - Я не просто «окружающая», - меня несёт поперёк течения его слов, - Я – твой друг, Хосок. Я могу дать тебе больше, чем помощь и жалость. Ты слишком долго пребывал в одиночестве, об этом ты не думал? Может, с тебя хватит этого проклятого одиночества?.. – меня всю потряхивает от его уверенности в том, что, если я откажусь от него, то он обязательно всё «уладит», - Одиночество - это не только то состояние, когда вокруг тебя нет близких и родных, это ещё и тогда, когда эти близкие и родные у тебя есть, но они не слышат и не хотят слышать тебя. И это страшнее всего. Тебе ли не знать об этом?.. Не слушай тех людей, кто говорит тебе о том, что ты никто, потому что они лгуны. Мерзкие лгуны, которые ничерта о твоей жизни не знают. - Сару, но ты ведь тоже не знаешь, - как будто ножом по сердцу… - Хосок, всё что ты делал на протяжении долгого времени – это дало мне возможность понять тебя. Ты поддерживал меня, ты верил в меня, ты обратился к ненавистному отцу, когда я умирала на твоих руках, чтобы спасти меня; ты начал переступать через себя, чтобы помочь мне, той, которую практически не знал, которая сама нарвалась на все те неприятности, - он отворачивается, - Что? Я не права?.. Разве мы не одинаково поступали с друг другом?.. А сейчас только ты один говоришь мне о том, что желательно бы я отвернулась от тебя, бросила справляться со всем в одиночку. Ты действительно думаешь, что я так поступлю с тобой?.. – я иду навстречу тёмной фигуре, стоящей в проходе, - Ты правда думаешь, что поступил бы со мной точно так же?.. Если нет, то не отталкивай меня. Прошу тебя, не надо этого делать. - Это то, о чём ты хотела поговорить со мной?.. – Хосок не меняет своего положения. - Нет, совсем не то, потому что я и не думала, что слово «доверие» станет для нас тупиком именно сейчас, - я так хочу коснуться его… нельзя. Не трогай ты его, оставь, - Я лишь сказала то, что сказала. Ты в праве злиться на меня, если я задела тебя, но знай, что иных мыслей в моей голове не появится. Хосок молча кивает и уходит прочь с порога. Я дала ему понять, что не сдамся, и надеюсь, он меня понял.

***

Хосок всё-таки отвёз меня домой, хотя я и не надеялась остаться с ним ещё на некоторое время после нашего разговора. Перед тем, как мы уехали, я закинула скомканный лист бумаги в сумку, бросив сверху конверт с моим именем. Всю дорогу, что мы молчали, я прижимала сумку к себе, думая, будто Хосок вырвет её из моих рук в один неосторожный момент и прочтёт письмо Охи. Было ощущение, что он обо всём знает, но просто умело молчит. Я не задумывалась о причинах, но ту дорогу домой мне так казалось каждую минуту. И в те же моменты мне хотелось сжечь эту сумку, а вместе с ней и письмо, которое принесло мне столько сомнений, но которое я в любом случае позже перечитаю по привычке. Неужели Охи тоже была не уверена в Хосоке только потому, что он был сыном своего отца?.. Она приняла на себя общее мнение?.. Но я не думаю, что она была способна на такое, тем не менее, после всего, что случилось в последние месяца… к чёрту. Весь этот кошмар начался тогда, когда в руках Сокджина я увидела проклятую красную обложку, от вида которой дрожала все естеством, потому что в глубине себя я знала, кому всё это принадлежит. Могла ли я вовремя остановить всё это?.. Была ли способна раскрыть глаза пошире и просто поймать их за руку?.. Если бы я знала, чем это всё обернётся. - Хосок, - я окликаю любимого, - Я бы всё отдала за то, чтобы вы снова были вместе, - я наблюдаю за ним, всматриваясь в каждую черточку лица. - Не нужно, Сару, - он снисходительно вздыхает и мимолётом смотрит в мою сторону, отрываясь от дороги, - Мы были обречены. Вот, что он мне сказал напоследок. Вот те слова, что я услышала от него, когда он уже притормаживал около моего подъезда. «Мы были обречены».