Убийство по дружбе.

В тот день я плохо спала. Мы допили свой зелёный чай до конца, наелись конфет, которые могли закрыть нам рты на некоторое время, потому что мы оба понимали: пора остановиться. Хосок положил меня в своей комнате, постелив свежее бельё, но в последний момент я настояла на диване, вынудив его освободить гостиную. Мне казалось, что если я засну на их кровати, то сойду с ума или же мне приснятся душераздирающие кошмары, после которых меня начнут преследовать панические атаки. И я не ошиблась, только сменой моего местоположения ничего нельзя было изменить. Я лежала на спине, вдыхая запах новой ткани под собой, что меня успокаивало; бесцельно смотрела на потолок и только начинала осознавать, насколько всё далеко зашло в этой истории. Легко смотреть со стороны, просто осуждать кого-то, но если вы ни единого раза не находились в подобной ситуации, то никогда не поймёте этих мучительных чувств, которые, словно пираньи, пожирают тебя изнутри кусочек за кусочком, оставляя после себя израненные ошмётки плоти. Я всегда держала в голове одно: люди могут умереть от отчаяния и печали? Могут, и этот факт доказан давным-давно. Нет, не учёными. Самими людьми. Я прочувствовала на себе невероятную боль, когда начала думать о всём, что произошло за период от шестнадцати до двадцати одного года моей жизни. Я просмотрела целый фильм о своей жизни, вспомнила людей, которых встречала на своём пути, вспомнила всевозможные приключения, ссоры и дружеские беседы. И мне понравилось, вот только… я бы хотела сжечь последние года два. Чтобы наверняка не знать всего этого горя и отвращения к самой себе. Тут же заболело проклятое запястье, которое мы перевязали перед сном. Подключилась голова, виски которой сдавило настолько, что мне казалось – я выплюну всю свою кровь наружу, а после этого умру от её потери. Моё сердце заныло, а я никогда прежде не чувствовала сердечной боли. Тело скрутили, раскрутили, вывернули наизнанку и обдали ледяной водой. Мне так ощущалось на тот момент, поэтому я думала, что у меня есть все преимущества скончаться от угнетённости. А с моих губ посыпались редкие стоны, которые я была не в состоянии контролировать. От муки внутри меня потряхивало, будто в моих внутренностях ковырялись. Мне хотелось расслабиться и просто уснуть, но даже этого я больше не могла себе позволить… Слёзы скопились во внешних уголках глаз и рухнули вниз, как глыбы из толстого льда. Их было много, и они впитывались в мою подушку, от которой уловимыми временами пахло Хосоком. Я услышала короткий шум в коридоре и размеренные шаги, устремлённые в мою сторону. Я не могла ни шевельнуться, ни поднять головы, чтобы проведать хозяина этого дома. Могла лишь лежать и чувствовать, что внутри всё заживо гниёт от сокрушения и безнадёжности. - Сару?.. – Хосок входит в гостиную. Я не удивлена, что он встревожен. Окна не зашторены, поэтому полная луна достаточно освещает небольшую комнату. Он увидел мои слёзы и пустой взгляд… это лишь на поверхности… на поверхности, - Тебе больно?.. – его тихий заботливый голос становится чётче, пока он подходит ближе, - Где болит? Рука?.. – я хочу посмотреть на него, но меня не отпускает. Приступ оцепенения охватил меня целиком и полностью. Он терпеливо смотрит и ждёт знака, а когда я набираюсь остаточных сил, то медленно-медленно киваю ему. Каждое движения даётся с огромным трудом. Я лежу на колких шипах, которые вонзаются в кожу, если позволяешь… Хосок оглядывает меня и, сползая на пол, он усаживается, уперевшись спиной в диван. Так легче… так дышать легче, и он об этом знает. - Я останусь с тобой рядом, - он неожиданно начинает произносить фразы, а его тон приобретает оттенок уветливый, и появляется ощущение, что он говорит с кем-то очень близким, - Пока тебе не станет легче, я не сдвинусь с места, - его уверенность, которая так схожа с юношеской: когда только-только начинаешь что-то обещать и пытаешься выполнять данные обещания, - Засыпай, Сару. Или поговори со мной?.. Ты хочешь поговорить со мной? – а у меня чувство, что нам этот разговор одинаково необходим, но возможности для него подходящей не было, кроме этой, конечно, - Когда отношения с Охи рушились в моих руках, как карточный домик, когда всё вело к настоящему исходу я очень хотел с кем-нибудь поговорить, но никого близкого рядом не было, - он словно человек, рассказывающий долгую историю на ночь, начиная издалека, - А с течением времени появилась ты. Сначала я безумно растерялся, потому что привык отмалчиваться о своей личной жизни, о том, что у меня на душе происходит, но стоило тебе ринуться вместе со мной на поиски Охи, и - у меня от сердца отлегло. – он был воодушевлён этим… признанием? - Дело было в том, что я, оказывается, был совсем не одинок, и вовсе не являлся слепцом. Ты подарила мне возможность вспомнить о том, что вера в человека – это сложный, но благородный путь для того, чтобы показать ему свою любовь и поддержку. Я в момент вспомнил, почему я с Охи, несмотря на все наши проблемы. Я забыл об этом, окунувшись в трудности с головой, а твоя самоотверженность и искренность помогли заново осознать. У тебя всё будет хорошо, я обещаю, - я верю, Хосок. Я верю тебе. Только бы мне дождаться этого будущего… помоги мне. Хосок ещё помолчал, слушая мои неудержимые всхлипы, а я всё мысленно молила его о том, чтобы он продолжал говорить, отставляя мою боль на задний план. Хотя бы однажды. - Я хочу поддержать тебя, - это на повестке дня с особым учётом того, что произошло на встрече с Сокджином, - Я хочу быть тем, на кого ты сможешь положиться, чтобы ни случилось, - его хриплый голос всегда задевал самое нежное и ранимое в моей душе, и сейчас я чувствую хоть что-то приятное внутри себя, - И именно поэтому меня тревожат те моменты, когда ты выглядишь так, словно впервые меня видишь, - я слышу его скромную улыбку и незапланированную паузу, - Чувствую себя одиноким, пока ты смотришь и не узнаёшь меня. Я очень свежо помню те времена, когда и думать о наших простых беседах не смела, а то, что сейчас он сидит рядом, пытаясь успокоить и унять мою боль, говорит настолько сокровенные вещи, что я бы не могла представить лучший момент в моей жизни. Этот горько-сладкий дурман. Повторится ли такое?.. Надо ли?.. Может быть, я бы остановилась только на самом милом, на самом родном, но я знаю, что наше время может и не настать вовсе. Это останется внутри моего сердце, во все времена и века нарекаемое «любовью». Мне никогда настолько сильно не хотелось подорваться с места, прижать человека к себе и произнести всё то, что хранится внутри меня. Я это долгое время твердила себе, что похоронила мои необъятные чувства и любовь, но я промахнулась. Конечно же, я была далеко ни первой и ни последней. Нельзя убеждать себя в том, что ничего внутри не существует. Сердце никогда не солжёт. Там кроется истина нашего существа, стоит только заглянуть… - У меня болит не только рука, Хосок, - я раскрыла влажные губы, чтобы произнести и ему нечто важное и необходимое, - У меня сердце напополам рвётся… - я способна издавать звуки, тяжело проговаривать слова, но по-прежнему безнадёжна в попытках признаться. Может быть, моя любовь, озвученная любовь, поможет ему пережить всё это? Вытащит?.. Может быть, я уже близка к этому?.. - И у меня, Сару. Я знаю, что нестерпимо больно, но мы и созданы для того, чтобы чувствовать боль, - он устремляет взгляд на потухший камин против него, а я могу, немного склонив голову, взглянуть на его профиль. Хочется поймать блеск его глаз, хочется остановить момент, когда он так уязвим передо мной. Тот момент, когда мы схожи как никогда. - Боль – это не единственное чувство в этом мире. Мы должны ещё многое испытать… - мне тяжело говорить, когда в горле сухость настигает каждый миллиметр, но я не остановлюсь, - Как насчёт счастья? Мы ведь, ощущая его, можем и делиться им, помогая остальным обрести себя. - Иногда люди не заслуживают дарованного, - и он неприступен, как и в большинстве случаев наших бесед. - Разве люди должны что-то заслуживать?.. – я действительно хочу понять его. Этот сложный мир внутри… - Да, Сару, должны. Иначе человек перед самим собою не чист, - от Хосока исходит далёкий запах розы. Родные нотки способны оживить меня, и как чудесно это выходит, когда ты любишь… - Из-за подобных мыслей ты страдаешь долгое время?.. - показалось, что его печаль заведомо была знакома и мне, - Ты считаешь, что не заслуживаешь лучшей и светлой жизни? - Хочется верить, что заслуживаю, но порой мне кажется, что решать это не мне, - он оборачивается на меня, наконец показав расслабленное лицо, - Но я встану на ноги. - Словно всем на зло?.. – боль отступает, как отлив освобождает море от ненужного. - Словно да, - он умильно улыбается мне, пока я прихожу в себя. - Я буду за тебя, - но внутри ещё проходят раскаты остроты. Хосок кивает, едва прикрывая глаза и берёт меня за руку один точным движением: - Отдыхай, Сару, - он привстаёт с пола, наклоняется ко мне, к моему лицу, - Доброй ночи, - и целует меня в горячий лоб. Это не первый раз, когда я чувствую его губы на себе, но от холодка его кожи по мне разошлось забытое наслаждение и успокоение. Хосок ушёл на кухню за водой и таблеткой для меня, чтобы я быстрее заснула, избавившись от боли. Он предупредил, что будет в соседней комнате, и я смогу постучать кулаком по стене или крикнуть, а он придёт. Сейчас мы… мы правда дружим. Нет между нами романтики или малейшего намёка на что-то в этом роде, и я этому безумно рада. Никому не удалось разрушить грань, которую я не смогла сохранить с Сокджином. Мы действительно осознаём с Хосоком кем для друг друга являемся, и это помогает нам держаться вместе, превозмогая боль, утраты и страдания. Так и должно было быть. Но то, что произошло в последующие дни потрясло меня до основания души и ввергло в настоящий, неподкупный шок. Я и Хосок вместе ездили за подарком для Дилана. Я попросила его о помощи, потому что я мало что смыслю в подарках для юных парней, а Дилану я хотела преподнести нечто особенное: то, что оставит после себя долгую память. Я помню, что мы уже возвращались обратно к Хосоку, чтобы я могла забрать машину у его дома, но там нас ждал сюрприз. И этот сюрприз не был самым приятным в моей жизни. Около самых дверей, ведущих в дом, пока мы медленно заезжали, прямо напротив нас возник Сокджин, который покорливо чего-то ждал. Точнее, кого-то. Конкретнее – нас. Мне казалось, что в тот самый момент, как только я его увидела, у меня остановилось сердце. Я до дрожи в теле испугалась его. Рядом сидел Хосок, который никак не мог взять в голову всё то, что происходит. Он резко остановил машину, а я не хотела осознавать и предугадывать последствия этой встречи. Мы просто смотрели друг на друга: Сокджин – на нас, я и Хосок – на Сокджина. В машинном салоне не играла музыка, не шипело радио, но были отчётливо слышны звуки заведённого мотора; редкого шума улицы, отстранёно доносящихся из-за прикрытых окон. Мы оба не знали, что следует сделать в данной ситуации, да и Сокджин ничего не предпринимал. - Сару, останься здесь, - Хосок заметно напрягся, будто перед ним находился не человек, а чудовище, способное убить одним только взглядом, - Я сейчас вернусь, - он переключается на нейтральную скорость и тянется к дверной ручке. - Стой, - я остановила его, схватив за рукав кожаной куртки, - Не нужно всего этого. Он здесь из-за меня, - я не обращала внимания на то, что Сокджин всё это время наблюдал за нами и строил в своей голове всевозможные варианты диалога между мной и Хосоком. - В этом-то и дело, - Хосок расслабляется, почувствовав, что я всё ещё рядом, и беспокоиться пока не о чем, но я подвожу его, в один неуловимый момент покидая машину. Я убедила его успокоиться крепким прикосновением и словами, а сама без предупреждения вышла. - Ты зачем приехал? – я хлопнула белоснежной дверью и просунула руки в карманы светлого пальто. Недавно прошёл закат, и теперь на улице вовсю пыталась царить темень, - Сокджин, не вздумай молчать. Сейчас ты не в том положении. Но Сокджин, стоящий далеко для обычного, не успевает и рта раскрыть, как Хосок выходит из машины вслед за мной и настигает меня, становясь перед Мерседесом. Я думала, что Хосок пылал от нарастающей ярости, которая могла испепелить всё на своём пути. Я знала силу его ненависти и озлобленности. Он настолько не скрывал и не пытался сделать этого, что я невольно испугалась. Нет, не за себя. За Сокджина. - Сокджин, объяснись, - я сделала неосознанный шаг навстречу ему, потому что подобные разговоры на далёком расстоянии нам несвойственны. Я привыкла быть близка с другом. Всё время я знала и ловила мысли о том, что с губ Хосока в любой момент может сорваться колкость, после которой нормальный разговор будет невозможным. Я не прошу о том, чтобы он сдерживался, я приму любое его решение и действие, потому что не всецело понимаю его подлинную боль, как бы я того не хотела. - Могу ли я поговорить с тобой? – Сокджин выглядел крайне подавлено и мрачно, и даже этот мой любимый серый свитер, показывающийся через распахнутое пальто, не мог напомнить о былом и скрасить разговор. Не буду отрицать, что та встреча сломила нас обоих. Я делаю ещё один слабый шаг вперёд, будто манимая сладкой возможностью о том, что мне всё прошлое приснилось, Хосок, устрашившись больше моего, цепляется за мой локоть и обходит, становясь впереди меня, оставляя в поле зрения лишь спину. Я вздрогнула от неожиданности, но, как только Хосок отгородил меня от Сокджина, я почувствовала себя спокойнее. Я находилась в безопасности. - У меня ощущение, что ты уже сказал всё, что только мог, - я слышу серьёзный голос Хосока, а сама не могу и с места сдвинуться, но мне это необходимо. Нам всем. - Она не нуждается в твоей защите, - и его забытый тон… - Сару, ты сама в состоянии принять решение. Выходи ко мне. Сокджин подзывает, словно я вещь, которую можно переманить. Хосок не даёт ответа мужчине напротив, не смеет говорить за меня, потому что всё понимает. - Я вернусь обратно, - я обхожу Хосока, мимолётно касаясь его предплечья, - Говори, Сокджин, я слушаю. Он застыл среди темнеющей улицы, среди сумерков, которые только-только планируют наступить. - При посторонних?.. – он словно удивился. Чему ты удивляешься теперь?.. - Ты слишком многое упускаешь, называя его посторонним. Говори, Сокджин, - вся монотонная речь давит на сознание. Я не способна на большее, хотя в моём голосе прослеживается оттенок озабоченности и беспокойства. Мы поменялись с Хосоком местами, и теперь он стоит позади, готовый на непредвиденное. - У меня существует шанс всё вернуть?.. - он стоит одинокий, похолодевший, что мне едва удаётся узнать в нём того волшебного учителя в кабинете литературы. - Вернуть?.. - у меня дыхание спёрло от его слов: я выдохнула, больше не сумев вздохнуть, - Сокджин, теперь ничего не вернуть. Поздно думать об этом. Что теперь возвращать… - он будто искренне верит в это безумие. - Тебя вернуть, малышка, - сердце неприятно вздрогнуло, а громкий стук разошёлся по телу, обогнув всё. - Сокджин, боже… - мне трудно говорить об этом. Представить сложно, насколько невыносимым кажется такое положение вещей, - Не вороши это по новой, ещё ничего толком не зажило, не прошло. Не заставляй меня вновь проходить через это. Мне тоже больно. Я живая, я чувствую… - Сару, ты должна понять меня, - он больше оживляется, в его тон попадают нотки отчаяния и желания того, чтобы его услышали, - Я люблю тебя, и ты должна это понимать. Ты знаешь, каково испытывать неистовые чувства к тому, кто… - Хватит!.. - я слышу вскрик, наполненный нетерпением и гневом, а ещё и страшный звук, происхождение которого мне ещё неизвестно, - Как ты смеешь являться сюда и разбрасываться подобными признаниями?! - я повернула голову в сторону и увидела всё в жутком свете. Я поняла звук. Это был щелчок снятого затвора пистолета. Пистолета в руках Хосока. Я на считанные секунды потеряла своё сознание, попав в иное измерение этого мира. Мне не верилось, что я вижу это. Что я вижу то, как мой любимый человек и дорогой друг становятся заклятыми врагами навсегда. - Твой мерзкий язык… - Хосок ступил вперёд, ровняясь со мной, - Твои помыслы с самого начала были отвратительными. Какого, мать твою, чёрта ты здесь делаешь после всего? – я видела, что он готов на страшное. Я зрительно ухватывала его пальцы, которые с неистовой силой сжимали пистолет; его вены на шее, которые вздувались, готовые лопнуть, а вспоминала его глаза, которые проклинали так, как не проклял бы никто. - Хосок, что ты делаешь?.. – я говорила настолько тихо, что казалось, будто я и вовсе молчала, открывая рот для того, чтобы ухватить побольше воздуха, - Прекрати… - а теперь я вовсе поняла, что меня никто не услышит. Но я ошиблась. Как он мог меня не услышать? Теперь он всегда читал по губам: - Да, Хосок, сделай, как делаешь всегда: сдайся и уйди ни с чем, - Сокджин делает бессильный шаг вперёд. - Лучше остаться ни с чем, нежели врать всем вокруг себя. - Конечно, ты прав. Наш благородный Хосок, который полюбил играть волка в овечьей шкуре. В подобном образе ты долго не протянешь. - Если ты не в состоянии, то я сам остановлю этот спектакль. Ясно была видна причина тому, почему Хосок сорвался, но он и не собирался объясняться. Объясняться с Сокджином. - Что ты задумал… - я проговаривала про себя жалкие слова отсутствия. Я остро чувствую, что в данный момент я должна всего-навсего заткнуться. Сейчас они ведут «разговор» между собой. - Что? Выстрелишь в меня?.. – Сокджин двинулся на нас без страха и растерянности, в которых потонула я, а Хосок всё ещё целился в него, - Покажи в очередной раз свою истинную сущность, которую получил в наследство. Наигрался с Охи, перешёл к Сару… - мне не верится, что Сокджин вообще мог произнести такое. Как он посмел думать об этом? – Ладно тебе, ты можешь больше не притворяться, - мужчина подошёл впритык к пистолету, который теперь упирался прямо в широкую и спокойную грудную клетку. Хосок глазами плавил, молчал, а его рука и на миллиметр не дрогнула. Ни в жизнь. - Хосок, - я боюсь тронуть его, но смотрю на него, пытаясь хотя бы зрительно оказать влияние, а позже перевожу взгляд на того далёкого Сокджина, с которым когда-то познакомилась, но который исчезает на глазах, - Не поддавайся, не нужно. Он специально провоцирует тебя, - и мы все без тени сомнения это понимали. Сокджин хотел эмоций и определённого исхода этой ситуации. - Не поддавайся, он специально… - Джин проговаривает с тяжелейшей ухмылкой на лице, - Ты, как пёс, на цепи живёшь?.. Или всё действительно настолько наиграно?.. Была бы здесь Охи… Тяжёлый удар оглушает. Хосок замахнулся и, без малейших сожаления и жалости, рукояткой пистолета ударил Сокджина по лицу, а затем стоял и смотрел, как тот отплёвывается от проступившей крови. Хосок не склонился к нему, продолжая стоять неподвижно. Сокджин не упал, но его голова с чужой помощью ринулась в сторону, отчего он не сразу смог поднять глаз. - Если ты ещё раз произнесёшь её имя, я тебя убью. Если ты ещё раз посмеешь явиться к этому дому, я тебя убью. Если у тебя хватит смелости хотя бы единый раз дотронуться до Сару и сделать ей больно, я тебя убью. Я просто прикончу тебя, Сокджин. Вышибу тебе все мозги одним выстрелом, но перед этим ты сам себе могилу выроешь, - я отчётливо запомнила каждое слово, будто всё было адресовано мне. Сокджин перешёл черту терпения, за которая крылось страшное. Он ходит по канату, натянутому над пропастью. И ему легко свалиться вниз и больше не встать. - Да брось ты!.. Сару… - Сокджин обращается ко мне сквозь вылетевший смешок и выдох, - Ты хочешь, чтобы он и тебя с грязью смешал? Знаешь, что он с ней делал? Ох Сару… Я всё больше уверяюсь в том, что он сам иголки в её вены втыкал и помогал нюхать всякую дрянь. Он бил её, издевался. Ему нравилась вся эта картина, вся эта власть в его руках над бедной девушкой, которая не выдержала. Хочешь стать такой же? Хочешь, я спрашиваю?! – его слова прозвучали омерзительно, низко, но с мольбой в голосе. Он был уверен в том, что говорил мне, и хотел, чтобы я встала на его сторону. - Да что ты говоришь такое?! Зачем ты это делаешь?! – Сару, он никогда не ответит тебе. Это проклятый замкнутый круг, где каждый плетёт свою сеть, где каждый врёт, что хочет. - Думаешь, я тебя обманываю, да? – его живые глаза, которые слезились от боли, вытрясали из меня душу, а я противилась, как могла. - Да. Я думаю, блять, - у меня больше не хватало сил терпеть то, чему давно было суждено окончиться, - Потому что Охи написала мне письмо перед смертью, и ты знал об этом, ты сам передал мне его, кинув на колени! И, провались я под землю, если вру, там ни слова не было о всех тех мерзостях, что ты сейчас выкрикиваешь. Чего ты добиваешься этим?! – мой тон был стрелкой на спидометре, - Я никуда с тобой не пойду. Оставь меня в покое!.. – я резко развернулась, не пытаясь запомнить его лица. - Сару! Сару!.. – а он пронзительно кричал мне вслед. - Видеть тебя не могу… Я ворвалась в машину, громко хлопнув дверью от томлённой злости и глубокой обиды, непонимания. Я сдерживала в себе ту истерику, которая все прожитые года просилась наружу. Хосок покрепче схватил пистолет, развернулся и сел в машину, рядом со мной. Сокджин смотрел на меня, продавливая, как пресс продавливает металл, а я не могла понять, что он с собой в итоге наделал. В тот момент я поняла, что больше нет в моей жизни того прежнего друга, а остался лишь хрупкий образ, который я всеми силами пытаюсь уберечь и по сей день. И это единственное, что осталось. Всё остальное в миг исчезло, как искра, тлеющая в вышине, способная больно обжечь и кожу, и глаза.

***

Мы двинулись с места, пребывая в беззаветной тишине. В начале пути я настойчиво пыталась всмотреться и удерживать взгляд на полосе дороги, по которой мы мчались в никуда, но я не смогла не обратить безвольный взор на пистолет, зажатый между бедром Хосока и автомобильным сиденьем. Пока мужчина следил за дорогой, которая потрясающе отвлекала его, придерживал одной рукой руль, а пальцами другой неспокойно перебирал, положив на колено, я потянулась к оружию и освободила его от оков. Хосок особенно сильно вздрогнул, посмотрев на былое законное место пистолета, а в соседний момент перевёл взгляд на меня. - Сару… - да он и не знал, что мне сказать и возразить, собственно. Я принялась ощупывать металл, нагретый от нательного тепла, осторожно крутила опасность в неуверенных руках, мысленно разбирая на части. - Откуда он у тебя?.. – в мою голову пришло множество вопросов, но первым стал именно этот. - Подарок, - я видела, что он не имеет ни малейшего желания вести разговор об этом, но подобную вещь нельзя пропустить мимо себя. - Кто мог подарить тебе такое?.. – меня трудно было удивить, ибо моё эмоциональное состояние не могло колебаться. Я чувствовала опустошение души, шок, который стирал память. - Отец мог, - он выдохнул и спустил стекло, чтобы впустить прохладу и в без того свежий салон, - Подарил на моё день рождения. Он с чего-то подумал, что семнадцатилетнему парню требуется пистолет. Думал, что это оружие станет моей защитой, и я смогу жить со спокойной душой, когда поблизости будет находиться свинец. Что ж он ему и человека в качестве мишени не преподнёс?.. - Ты стрелял из него?.. – это могло походить на допрос, но Хосок был довольно откровенным для допрашиваемого. Я лишь хотела узнать, что и кто его заставил воспользоваться этим. - Стрелял, - он ответил, а я ощущала, насколько он терпит эту неприятность. Кому-то ведь он должен это доверить, и лучше этим кем-то стану я. - В кого?.. Зачем?.. – мне жаль слышать это. Не потому, что я разочарована в нём. Нет, конечно. Я представила картину того, через что он прошёл и это казалось мне мраком, тупиком. В семнадцать лет всё зашло далеко за границы дозволенного и морального. - В отца, - я встрепенулась всем телом от волны тревоги и перевела напуганные глаза на Хосока. Мой язык онемел, у меня не находилось слов. Они были не к месту. И больше я ничего не могла спрашивать, поэтому Хосок продолжил без настаивания: - В тот день он пришёл домой, чтобы навестить меня и мать. По обычному сюжету я ушёл за стену, в соседнюю комнату, чтобы не видеть этого человека. Он приносил мне непомерное количество боли, которое я не имел возможности вынести. Я не мог свыкнуться с мыслью, что у меня нет отца при факте того, что вот он самый, стоит, живой, - Хосок смочил губы, мягко проведя языком по нежной коже, - Я сидел на кровати, пытался книжку прочесть, представляешь, - представляю, - Но вдруг услышал нарастающие крики, громкие ругательства, этот мерзкий голос отца, когда он пытается говорить размерено и спокойно, будто ему всё равно, но это только больше злит. Я сидел и думал о том, когда закончится очередная ругань, когда мама вновь прогонит его, и входная дверь захлопнется, но этого всё никак не происходило. И тогда отец крикнул так, как кричал бы Сатана из-под земли. Он сказал, что задушит мою мать, если она не закроет свой рот и не позволит ему видеться со мной чаще, чем это происходило в реальности, но она не могла отдать меня этому монстру. Никакая мать не смогла бы, - он всегда говорил мне, что очень переживает насчёт своей матери. Они невероятно близки, - И тогда я просто схватил этот пистолет, потому что, как только я представлял то, что он может с ней сделать, мне самому хотелось убить его собственными руками. Я выбежал в комнату, где находились родители, и поймал самый важный момент: этот урод уже замахнулся на неё. На мою мать, которая воспитывала меня хорошим человеком, которая ни слова плохого не сказала в сторону моего пропащего отца, которая всегда была моей опорой и поддержкой. Я бы не простил себе, если бы он хоть пальцем дотронулся до неё. Поэтому я загородил мать, а сам наставил пистолет на отца, чтобы он больше ничего не смог сделать. Но он смеялся. Ему было смешно из-за того, что его сын целиться в отца, потому что у меня кишка тонка даже курок спустить. Но я спустил. Выстрелил в него, попал в плечо, - он покрутил головой, - И больше он не заходил на порог нашего дома. Мы замолкли. Я не могла говорить. Не могла поддержать. Ничего я не могла в тот момент. Как Сокджин смел говорить, что Хосок способен так обращаться с Охи?.. Он сам бежал от этого. Он чуть не убил собственного отца, чтобы прекратить издевательства. Разве он мог притронуться к любимой?.. Я не поверю. Ни за что не поверю в это. - Если ты хочешь спросить меня о том, что говорил Сокджин… правда ли это, то я отвечу тебе, Сару, - он снизил скорость из-за собирающейся пробки впереди. - Нет, я не хочу. Говорят, что чужая душа – потёмки, а что стоит говорить о чужих отношениях?.. Я видела не больше половины того, что между вами происходило, и мне было достаточно понять, что я не имею права лезть в это сокровенное. Ты не обязан мне доказывать что-то, потому что я верю тебе. Я знаю, что ты не мог так поступить с Охи, как бы она себя не вела. И мне плевать на то, что сказал Сокджин. Как бы я ни любила его, как бы ни принимала таким, какой он есть, я не смогу взять его слова всерьёз. Я знаю то, чего не может знать он, и мне этого достаточно. И в этот момент мой любимый мужчина с облегчением вздохнул. Ему нужно было, чтобы его поняли. Нам всем нужно, чтобы нас понимали. Так и пролетел целый год моей странной жизни.