soulmate

— Выключи свет и не ори, — низкий, слегка хрипловатый голос разбивает напряжённую тишину на кусочки, без шансов на возвращение. Длинные тонкие пальцы, бледная, почти белая кожа, такие же светлые волосы и не вписывающиеся в образ тёмные круги под глазами. «Монстр» отставляет чашку, видимо, с кофе в сторону и кутается в одеяло сильнее. — Я сказал свет. Намджун не знает зачем, но кивает, на ощупь вырубая свет на кухне. В помещении всё ещё воняет тухлятиной, а запах второсортного кофе усугубляет и без того критическое положение. Мужчина через силу давит в себе рвотные позывы и садится на свободный стул, пытаясь не потерять в темноте силуэт мифического «монстра». Неизвестный лишь кашляет приглушённо, громко глотает кофе из чашки и то ли специально, то ли парня реально знобит, стучит зубами по стеклянному краю. Намджуна передёргивает. Он вообще не понимает, как в этой квартире жить можно, но ещё больше не понимает — как тут можно есть. — Юнги, — сквозь тишину и гул в ушах тем же низким хрипловатым голосом «монстр» снова рвёт тишину в клочья, заставляя Намджуна выпрямиться в спине от нахлынувшей волны какого-то ползучего холода, а его желудок — скрутиться в тугую спираль. — Что, простите? — Намджун не слышит. Он просто пытается вникнуть в ситуацию, не ошибиться в действиях, но вместо этого путается ещё больше. В своих мыслях и желаниях, он путается в своей голове, не видя мира. — Юнги, — повторяет «монстр», — меня зовут Мин Юнги. — Намджун, — коротко отвечает мужчина и смотрит, как маленький огонёк зажигалки освещает чересчур белое лицо хосоковского монстра. У Юнги руки трясутся, челюсть ходуном ходит и, кажется, дёргается бровь. Он похож если и не на серийного убийцу-маньяка, то на психа точно. Воздух пропитывается табачным дымом, смешиваясь с вонью. Намджун тяжело сглатывает, покашливая в кулак. — Ты не куришь? — Мин поворачивается к Намджуну, выпуская клубы дыма в его сторону. Намджун не успевает заметить на лице Юнги мрачную ухмылку; он срывается с места, со всей силой хлопая ладонью сразу по двум выключателям и скрываясь в ванной, которая, к счастью, оказывается довольно-таки прибранной. Холодная вода ничуть не приводит в себя, даже не бодрит. В голове мутит, бесконечно тошнит, хочется умереть прямо здесь, возле обшарпанной ванной, но мужчина находит в себе силы подняться с колен. Намджун смотрит на своё отражение в зеркале. Это уже не тот Намджун, который совсем недавно с улыбкой на лице и каким-то облегчением на сердце уезжал из столицы, этот Намджун измученный жизнью: нездоровая бледнота, мешки под глазами и отсутствующий взгляд. Намджуну нужно отдохнуть. На кухне Юнги так и сидит, завернувшись в одеяло и держа в дрожащих руках стакан с кофе. Он болтает мутноватую жижу на дне со сосредоточенным видом, будто познаёт какую-то тайну вселенной или же задумался о смысле жизни. «Точно, псих» — думает Намджун, когда на лице его теперь получается соседа появляется до жути отвратительная ухмылка. Намджуна передёргивает снова. — Ты другой. — Юнги ставит стакан на подоконник, туда, где стоял в точности такой же стакан, который разбил Намджун утром. Но ни осколков, ни полетевшей гардины, кроме тёмно-синей ткани на полу, он не видит. Мужчина смотрит на Мина выжидающе, потому что понятия не имеет, о чём тот. Ухмылка снова наползает на бледное лицо «монстра». - Ну, знаешь, все люди похожи. Нет, они одинаковые! К кому бы ты домой не зашёл, у всех куртки будут висеть в прихожей, а мусорное ведро — стоять под раковиной, а ты не такой, нет. Юнги подрывается с места, отчего-то слишком громко шлёпая босыми ногами по линолеуму, и приближается к Намджуну в плотную. Ближе, чем может позволить себе воспитанный незнакомый человек, намного ближе, чем кому-то позволял Намджун. От Юнги несёт кофе вперемешку с табаком, хочется снова вернуться в ванную, а ещё больше — в прошлое, чтобы послать Хосока с его жизненными историями далеко и надолго. А у Юнги глаза горят недобрым огнём, он смотрит прямиком Намджуну в душу и улыбается широко. — Ты такой же, как я. Юнги запахивает полы одеяла сильнее, а Намджун, наконец, замечает, что у этого парня дрожит не только челюсть: костлявая рука, обтянутая тонкой кожей, выглядывающая из-под одеяла, дрожит сильнее. Мин наклоняется к мужчине поближе, опаляя чужое лицо дыханием с привкусом кофе и табака. — Спокойной ночи, Намджун-а. Намджун прикрывает глаза и лишь слышит шлёпанье босых ног по старому, местами рваному линолеуму, затем хлопок и лёгкий щелчок. На квартирку в центре мизерного городка снова опустилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь гудением лампы на кухне. У Намджуна сна ни в одном глазу, вся эта вонь, да бардак отходят на второй план, но Юнги… Юнги псих, и жить с ним, так думает Намджун, смерти подобно. Новая жизнь обернулась для него намного интереснее, чем предполагалось изначально. Мужчина щёлкает выключателем, гася свет, и так же, на ощупь, добирается до облюбованной ранее комнаты. Телефон вибрирует и светится тускло, на экране надпись сообщает о входящем вызове, заряда батареи менее четырёх процентов, да и пошло бы оно всё далеко и надолго, однако Намджун достаёт из сумки зарядное устройство и подключает телефон к розетке. Звонок прекращается за секунду до того, как Намджун хочет поднять трубку. Намджун достаёт из сумки тёплый свитер с длинными рукавами и бросает туда часы, которые в мгновение оказались бесполезным хламом. Настроение портится в разы, когда чёрное, как чернила, имя, ровной линией выведенное на запястье, которое раньше скрывали часы, попадается на глаза. Намджун считает, что быть соулмейтом — значит, быть проклятым. Быть соулмейтом — это остаться без выбора; это значит — страдать до конца жизни, будучи в поисках своей половины. Быть соулмейтом — это быть неполноценным. Природа сама распорядилась так, что при рождении душа раскалывается надвое. На две равных части, которые всю жизнь будут искать друг друга. А ведь самое грустное, что родные, как правило, разбросаны по городам, странам и даже континентам. Шансы найти своего соулмейта хотя бы к старости — стремительно падают к нулю. Намджун раздражительно одёргивает рукав, скрывая своё проклятие под мягкой тканью свитера. Пальто так и остаётся висеть на стуле, когда входная дверь закрывается с приглушённым хлопком, а ключ в замочной скважине поворачивается дважды. На улице привычная темнота, Намджун уже и не помнит как выглядит этот город при свете, хотя и шёл этим утром вот по этим самым улочкам. Холодно. Намджун натягивает и без того длинные рукава ещё ниже, пытаясь согреть оледенелые пальцы, но холод ползучими щупальцами проникает под свитер, цепляясь за тонкую кожу и оставляя на ней неприятное колющее чувство. Намджун петляет между совершенно одинаковых серых домов, стороной обходит случайных прохожих и негодование по поводу Юнги уходит на второй план. Этот город, на первый взгляд, самый обыкновенный, если бы не одно «но». Намджун смотрит на номер дома, и отмечает, что это уже четырнадцатый дом на этой улице, над входом в который написано «добро пожаловать». — Добро пожаловать, — читает Намджун и переходит дорогу, сразу же подмечая, что под странноватым знакомым названием бара «big pig» также красуется дежурное «добро пожаловать»; мужчина делает шаг вперёд, чтобы открыть тяжёлые входные двери, — действительно, добро. В помещении душно, но намного тише, чем прошлой ночью. Пара мужчин сидит в углу с пивными кружками, женщина в возрасте за столиком неподалёку цедит из высокого бокала через трубочку какой-то коктейль. Жизнь идёт своим чередом. Намджун даже не выбирает: идёт прямиком к барной стойке, присаживаясь на высокий стул неподалёку от спящего паренька. Хосок улыбается широко и на короткое «апельсиновый сок, пожалуйста», ставит перед Намджуном снифтер с подозрительно знакомым содержанием. — За счёт заведения, — бармен не перестаёт улыбаться, протирая стакан в своих руках. Алкоголь приятно обжигает горло, на душе становится как-то легче, да и жизнь вся кажется несколько проще. Намджун хочет спросить Хосока о Юнги, однако находит занятие поинтересней, перехватывая полный участия взгляд бармена на спящего неподалёку паренька. Мужчина смотрит Хосоку в глаза, а на губы его наползает лёгкая ухмылка, когда как сам Хосок сжимает губы в тонкую полоску, растерявшись, а затем улыбается снова. — Им можно гордиться, — бармен кивает в сторону спящего парня, а Намджун в тусклом освещении едва ли узнаёт в нём того самого Тэхёна, что прошлой ночью сидел и наглаживал чужие коленки, — проебал он всё очень грамотно!