soulmate

Ещё один пустой день. Намджун сидит на краю дивана в своей комнате в полной темноте и почти не дышит. Тишина ползучим холодом проникает под кожу, заставляя мужчину резко сжаться и глубоко вздохнуть. В комнате кромешная тьма: окна снова завешаны тёмной плотной тканью, которая почти не пропускает солнечный свет, и уж тем более — лунный. Намджуну больно. Он готов отдать любые деньги, выполнить любые условия: хоть дьяволу душу продать; лишь бы вернуть прежний мир. И плевать, что серый и нагоняющий тоску. Плевать. В «сером» мире не было так больно. Намджун протягивает руку к бутылке с минеральной водой на полу и невольно морщится: всё тело сковывает непонятной болью так сильно, что хочется кричать. В горле першит и даже глоток газированной воды не помогает. Намджуна бьёт мелкая дрожь, и мужчина откидывается обратно на подушку, кутаясь в тёплый плед и накрывая ладонью глаза. Хосок ушёл три дня назад. Ушёл по-английски, не прощаясь, с мальчишкой, Чимином, кажется, за руку. К вечеру ушли все остальные, оставив после себя лишь бардак и какое-то странное чувство облегчения. Три дня Намджун в полном одиночестве пытался справится с жуткой болью, раздирающей изнутри где-то в районе груди, появившуюся из ниоткуда. Просто в какой-то момент стало не по себе, сложило пополам и не отпустило до сих пор. Это не боль Намджуна. Это даже не его мысли или чувства. Чужое, липкое и склизкое передвигающееся по телу мужчины по венам вместе с кровью, мешающее нормально дышать и думать. Намджуну страшно. Юнги не видно уже третьи сутки. Лишь иногда, когда Намджун просыпается посреди ночи от новой порции не самых приятных ощущений, вслушиваясь в тишину, мужчина отчётливо слышит шлёпанье босых ног по старому, местами рваному линолеуму, звон посуды на кухне и видит омерзительно-противный тусклый жёлтый свет от лампочки в прихожей. Намджун убирает ладонь с лица и открывает глаза, едва ощутимо вздрагивая. Он не привык, что у этого мира, у каждого предмета, даже у воздуха есть свои оттенки, помимо привычного серого. Ядовито-зелёные цифры на электронных часах показывают половину четвёртого утра. В комнате всё так же темно и сна ни в одном глазу. Где-то на кухне слышится звон посуды и, кажется, свист чайника. Намджун поднимается на кровати, откладывая плед в сторону, и ныряет босыми ногами в тапочки. Голова кружится: мужчина опирается рукой о стену и, шаркая грубой подошвой тапок, выходит из комнаты, пытаясь не свалиться и не разрушить что-нибудь ещё. Юнги привычно бледен, привычно молчалив и серьёзен. Идеальное лицо не выражает ни единой эмоции, кроме недовольства этой чертовой жизнью. Пуховое одеяло на его плечах вот-вот упадёт, но Юнги резким движением натягивает его обратно, снова вываливаясь из реальности. Длинные костлявые пальцы, намертво вцепившиеся в железную ложечку, кажется стали ещё белее, а аура вокруг парня — намного темнее. Юнги с противным лязганьем мешает горячий второсортный кофе в чашке, а Намджун снова морщится, но на сей раз — от противных звуков, ужасного запаха и мерзкого света, но садится за стол рядом. Желудок сворачивается в тугую спираль: мужчина нормально не ел вот уже несколько дней. Юнги усмехается криво на урчание в чужом желудке и снова поднимается на ноги, выуживая откуда-то из полки пачку лапши быстрого приготовления. Резкие движения, частое постукивание костяшками пальцев по столешнице — всё выдаёт в Юнги крайнюю степень нервозности; Намджун предпочитает это не замечать. Минута, и перед мужчиной стоит глубокая тарелка заварной лапши и такой же вонючий кофе второго сорта, но Намджун смотрит с благодарностью, принимаясь за еду. — Юнги, — Намджун отставляет тарелку в сторону и вдыхает терпкий запах кофейного напитка, — можно вопрос? Тот лишь бросает пренебрежительный косой взгляд и машет рукой, мол, «давай». Намджун мнётся недолго, формулируя в голове нужный вопрос, составляя из хаотичного роя слов нужную фразу. — Где твой соулмейт? Юнги едва заметно дёргается, будто бы не ожидая этого вовсе, и смотрит на Намджуна с неодобрением. Одним взглядом говоря: «Не лезь не в своё дело», но Намджун не замечает: подпирает лицо рукой и делает маленький глоток кофе, шумно сглатывая. — Метка есть, цвета ты видишь, иначе бы не смог меня проверить с этими коробками, — Намджун моргает медленно, будто бы ещё раз — и не откроет глаза больше, провалившись в полудрёму. — Но почему-то мне крайне интересно, кто тот самый человек, имя которого на твоей ключице. Юнги запахивает одеяло сильнее, но отвечать не торопится. Ему не интересен ни Намджун, ни его мысли и рассуждения сейчас, он, наверное, даже не слушает его. Просто в квартире слишком холодно, и в жизни холодно тоже. Мин Юнги также считает, что серый мир куда лучше, чем пестрящий разными оттенками, но вот… Намджун щёлкает пальцами, выдёргивая Юнги из мыслей. — А откуда тогда люди без метки? Слишком много вопросов и совсем нет ответов. Юнги рад бы и ответить, если бы ответы были, но противоречивые: Намджун интересный и Намджун раздражающий просто мешают Юнги послать мужчину на все четыре стороны. — Люди без метки не различают цвета? Или… — Намджун заламывает брови, стараясь довести свою мысль до конца, — … как? — Люди без метки видят цвета с рождения, — медленно произносит Юнги своим хрипловатым голосом, — мои родители без меток. Причём оба. Намджун сперва удивляется ответу, но тут же возвращает своё самообладание, выпрямляясь в спине и пытаясь игнорировать ноющую боль в сердце. — То есть все-все немеченные видят цвета с момента появления на свет? — Да, — будто бы в подтверждение Юнги кивает головой. — А что бывает с теми, у кого нет меток, — Намджун замечает немой вопрос в глазах собеседника и тут же поясняет: — они не предназначены… никому? Юнги морщится, будто бы Намджун сказал омерзительную вещь. В тесной кухне царит тишина, разбавляемая лишь гудящим холодильником и ровным дыханием рядом сидящих людей. Мин натягивает одеяло на самую голову, будто бы прячась от чьих-то осуждающих взглядов. — Нет, — голос из-под пухового одеяла звучит приглушённо и едва разборчиво, — такое случается. Ошибка природная. Где-то сидит человек, всю жизнь с самого рождения ждёт, когда же произойдёт встреча и всё пройдёт радужно, и закончится счастливо, но… Судьба иногда преподносит сплошные нелепости, когда на твоём соулмейте нет ни единого намёка на метку или что-то ещё. Твоя жизнь рушится на твоих же глазах, когда человек, чьё имя ты с рождения носил на своём теле знать тебя не желает. Такое случается. Да. Намджун смотрит на Юнги, осознавая, что копнул слишком глубоко, но отходить от темы просто так не собирается. — У Хосока нет метки, значит, он… — договорить Намджуну не даёт стук отставленного в сторону стакана и тихое «Спокойной ночи» в спину. Кухонная дверь закрывается с тихим скрипом, оставляя Намджуна с одной чашкой второсортного остывшего кофе в руках. Намджуна впервые за три дня посещает желание выйти из квартиры: пройтись по ночным улицам, которые теперь выглядят совсем иначе; вдохнуть свежего ночного воздуха и … А почему бы и нет? Мужчина обходит квартиру в поиске любимой кофты и останавливается напротив дверей в комнату Юнги, надевая толстовку. Намджун чувствует вину перед Юнги: за то, что влез, куда не следовало; что намеренно выводил парня из себя. Мужчина заносит руку над ровной поверхностью двери, чтобы постучать, но резкая боль пронзает тело так сильно, что сводит скулы. Намджун сгибается пополам и дышит рвано, стараясь вернуться в норму. Он не знает, откуда эта боль, но одно знает точно — не его. Три коротких удара костяшек пальцев о деревянную поверхность и тишина в ответ: Намджун легонько нажимает на ручку двери и открывает её, тем самым круша в себе все представления о Юнги, как о человеке с ненормальными психологическими устоями. В комнате, в отличие от остальной квартиры — чисто, не пахнет затхлостью и плесенью; светлые обои на стенах без каких-либо разводов, никакой пыли и идеальный порядок. Юнги лежит на кровати-полуторке у стены и перелистывает листы какой-то тетради. — Выйди из моей комнаты, я читаю, — произносит Юнги, не отрываясь от занятия. Намджун в осадке: именно в этой комнате Юнги совсем другой человек: домашний какой-то, мягкий и тёплый. Даже его бледная кожа не кажется кошмаром, а тёмные круги под глазами не отдают мертвецкой чернотой. Здесь Мин Юнги живой. Намджун мнётся у двери и кидает краткое «извини» прежде, чем скрыться за дверью. На улице прохладно: намного холоднее, чем в тот самый день, когда Намджун переступил табличку на въезде в город, прочитав приевшееся «добро пожаловать» вслух. Намного холоднее, чем в любой день из жизни Намджуна. Просто что-то подсказывает мужчине, что всё это неспроста и обязательно выльется в проблему мирового масштаба. В баре на удивление пусто: лишь какая-то дамочка в возрасте спит за столиком в углу, да знакомый на лицо парень мило беседует с Хосоком за барной стойкой. Намджун зарывается пальцами в собственные волосы, слегка взъерошивая их. — Эй, да на тебе лица нет, — Хосок пододвигает к Намджуну заказанный им напиток и смотрит заинтересованно, привычно широко улыбаясь. — Что-то случилось? А внутри у Намджуна борьба: сказать, или лучше промолчать? Стоит доверять бармену или продолжать относится к нему с осторожностью? Намджун не может понять своих чувств по отношению к этому человеку. Раздражает. Терпкий алкогольный напиток опаляет горло, а Намджун морщится: этот небольшой глоток не помог ему. Хочется больше определённости, но полный участия взгляд Хосока цепляет. Будто бы впивается острыми, пропитанными ядом когтищами в душу, пытаясь выудить всё на поверхность. И Намджун поддаётся. Намджун поддаётся и рассказывает всё, что успел пережить в этом городе. Ни больше, ни меньше. Рассказывает о метке, о странном и пугающем Юнги, о проклятых цветных картинках и необъяснимой боли в груди и по всему телу. Он выкладывает всё, как на тарелку, замечая в чужих глазах лишь некое презрение. Хосок улыбается широко, медленно шепча «Одну секунду», и отходит в сторону паренька, того самого, что наглаживал чужие колени тут в первый день. Хосок улыбается ему мягко, достаёт ключи из кармана и вкладывает в чужую ладонь. Тэхён улыбается в ответ и машет на прощание, скрываясь из виду через главный вход. Хосок, устало потирая переносицу, возвращается к Намджуну и задаёт один единственный вопрос: — Быть может, вы зеркальные?