soulmate

Совсем недавно моросящий дождь перерос в настоящий ливень: холодные тяжёлые капли безжалостно бьют по лицу и плечам мужчины, который сейчас сидит на обочине на седьмом километре Западной трассы. Он сидит прямо на мокрой земле, облокотившись спиной о дерево и пытается привести дыхание в норму, но не выходит даже это: руки трясутся, пальцы онемели, кажется, а перед глазами всё плывёт, когда как уши закладывает от шума бьющей по асфальту воды. Осознание слишком сильно бьёт по мозгам: Намджун только что убил человека. Мимо проносятся редкие машины, но никто ни за что и никогда здесь не остановится. Всем всё равно, даже если бы Намджун умирал, сидя в этой траве и пытаясь дрожащими руками достать телефон из карманов джинс. Даже если бы на обочине дороги на седьмом километре сидел не почти тридцатилетний мужчина, а маленький ребёнок и звал маму. Всем всё равно, пора бы уже смириться. Намджуну удаётся достать мобильное устройство из карманов наряду со всяким хламом: ключами от дома, парой мятых купюр и маленькой бумажкой с кривоватым, но идеальным почерком. Мужчина подносит её к лицу и пытается разглядеть написанное, но перед глазами всё ещё плывёт, а дождь сосредоточенности не способствует. Ким смаргивает капли воды с ресниц и набирает на телефоне те самые цифры с бумажки, написанные почерком Чимина. — Намджун? — слышится голос Чимина из трубки, которую парень поднял, кажется, сразу же, но для Намджуна уже прошла вечность. От одного только имени его голосом все слова теряются. В голове пусто, из лёгких, кроме всхлипа, ничего не вырывается, но Намджун уверен, что младший и без того всё понимает. — Намджун, не молчи. Скажи где ты, я приеду. Намджун. — Западная трасса, — мужчина произносит слова одними губами, абсолютно беззвучно, срываясь на судорожный вдох, — седьмой километр. И далеко не факт, что Чимин услышал его, но телефон выскальзывает из рук Намджуна, а перед глазами темнеет. Как тогда, в квартире, где они с Чимином обнаружили Юнги без сознания, ведь Намджун действительно подумал тогда, что Мин Юнги умер. А сейчас он уверен на все сто процентов, что Ким Тэхён, оставшийся лежать в высокой траве, куда его перенёс Намджун — мёртв. И он даже не знает, что хуже: вся жизнь, летящая перед глазами в этот момент, или смываемая дождём кровь с ладоней. Из трубки доносятся короткие гудки, заглушаемые тяжёлыми каплями дождя, которые разбиваются об асфальт в полуметре от. Намджун не знает, сколько прошло времени, но когда душащая его истина позволяет наконец глотнуть кислорода и разлепить глаза — мужчина не до конца понимает, где находится: с неба больше не льётся вода, а под собой не ощущается размокшая от воды земля. В этом месте сухо и пахнет дешёвым ванильным ароматизатором. Прямо как в комнате Юнги. Намджун закрывает глаза, чтобы открыть их снова и наткнуться на обеспокоенный взгляд со стороны. У Чимина волосы в разные стороны торчат, а ещё одет он не по погоде, на нём лишь одни домашние шорты и домашние тапочки на ногах. Намджун выпрямляется в спине, но гадкий голосок внутри всё равно твердит, что он убил человека. Он убил Тэхёна, того самого Тэхёна, с которым они спасли Чонгука пару дней назад. Того самого Тэхёна, что хотел подружиться и легко шёл на контакт. Того самого Тэхёна, что так любит Хосок. — Чимин-а, — со стоном Намджун откидывается на сидение автомобиля и смотрит прямо в тёмные глаза напротив, — я убил его. Чимин-а… Но Чимин наклоняется к Намджуну ближе, прямо через коробку передач, и с тихим «я знаю, не говори» на выдохе касается губами чужого лба. * * * В квартире у Чимина светло, донельзя уютно и вообще идеально. Всё так, как и представлял Намджун. Мужчина заходит в квартиру последним и тихо прикрывает двери, стягивая с ног тяжёлые ботинки, к которым комьями прилипла грязь. Чимин почти сразу же скрывается за дверьми комнаты, а Намджун так и остаётся стоять среди прихожей, переминаясь с ноги на ногу. Руки, спрятанные в карманах, до сих пор дрожат, а сердце вот-вот выскочит из груди. — Вторая дверь налево, — кричит Чимин из комнаты, а Намджун на всякий случай с стаскивает с ног и носки, ступая босыми ступнями на тёплый пол. За указанной дверью оказывается ванная. Мужчина стягивает с себя промокший грязный свитер и джинсы, оставляя вещи лежать кучей на полу. Нижнее бельё летит следом, а Намджун настраивает нужную температуру воды в душе и становится под почти горячие струи. Замёрзшие и напрягшиеся мышцы со временем расслабляются, а Чимин, вошедший без стука, почему-то краснеет и оставляет вещи для Намджуна на стиральной машинке, сразу же покидая комнату. Намджун, закончив водные процедуры, вытирается насухо принесённым Чимином полотенцем и пытается влезть в те вещи, что принёс Чимин: «свободные» штаны плотно облегают бёдра, а рубашка едва ли не трещит по швам. После душа становится немного легче, мысли как будто бы прочищаются. Намджун выходит из ванной и сворачивает на кухню. Чимин всё ещё в тех же шортах, босиком, в растянутой футболке и готовит кофе. Всё выглядит так по-домашнему, так по-родному, что хочется подойти и обнять, и не отпускать больше. Намджун от своих желаний не отказывается, подходит сзади и обнимает Чимина со спины, скользя руками по бархатной мягкой коже на талии парня. Тот едва дёргается и отключает плиту, разворачиваясь в чужих руках и смотрит Намджуну в глаза. Во взгляде Чимина нет никакого презрения, нет жалости, есть только уверенность и желание помочь. Он выскальзывает из чужих объятий и разливает кофе по чашкам, когда как сам Намджун садится за стул и выдыхает. Он впервые не может совладать с собственными эмоциями: мужчина одновременно и спокоен, и вот-вот взорвётся, в голове всё перемешалось, а ещё чужие чувства, которые слизью скапливаются в лёгких — только мешают. Намджун чувствует страх Чимина, который тот так старательно пытается скрыть. Чимину же хочется закричать, потому что терпеть всё это уже невозможно. Намджун сходит с ума, забирая с собой и Чимина, который, вообще-то, не подписывался на это. Парень поднимает чашку с кофе над столом, желая поставить её перед Намджуном, но внезапная накатившая из ниоткуда истерика вышибает парня из коллеи: чашка с горячим напитком летит на пол, разбиваясь на множество осколков, а после — повисает какая-то до дрожи в теле неприятная тишина. Лишь две пары глаз, устремлённые друг на друга, кажутся живыми. Чимин переступает через осколки и выходит из кухни, а Намджун дёргается следом, потому что до апокалипсиса осталось не больше секунды. — Чимин, — только и говорит Намджун, дёргая рыжего на себя и вдавливая в стену, прижимаясь к нему всем телом. Но даже после этого не было сказано ни единого слова. Сейчас Намджун навис над лежащим на кровати Чимином, часто выдыхая. В голове горела одна единственная фраза: «Что я, чёрт возьми, делаю?». И что-то в груди треснуло, хрустнуло с громким звуком. Он подумал, что сорвётся. Непременно же сорвётся. Поэтому скользнул ладонями по груди Чимина, комкая в пальцах тонкую ткань его футболки, и прижался губами к изгибу чужой шеи, слабо, но чувствительно прикусывая кожу, чтобы оставить — в аккурат над уровнем ключиц, и плевать на всё — небольшую алую метку засоса. — Чимин, — вышло тихо, хрипло и мягко. Именно так, как и нужно было. Намджун немного отстранился. Совсем чуть-чуть — в самый раз для того, чтобы задрать чужую футболку, проходясь ледяными ладонями по горячей коже подтянутого живота, и прошептать в чужие губы за секунду до того, как поцеловать, требовательно и грубо: — Спаси меня. Чимину казалось всё это сном. Необычайным, самым ярким и приятным сном. С ним и не могло быть по-другому, и это было верно ровно настолько, насколько и ошибочно. Но Намджун был настоящим. Он был здесь, среди четырех стен, в которых без него можно было наблюдать лишь тени прошлого; он был живой, из плоти и крови, прохладный и несущий в себе способ хотя бы ненадолго разорвать сеть, опутывающую здесь все вокруг. Он был способен дать что-то, что разительно отличалось от пустоты. И впервые за долгое время Чимину по-настоящему не хотелось от этого отказываться, впервые он не стал думать, что так нельзя, что это приведет к каким-то последствиям, что они делают себе же хуже. Ничего. Потому что, черт возьми, как же нужно, как же сильно ему нужно было забыть. И поэтому, уже целуя в ответ, уже скользя ладонями под белую рубашку и, в конечном счете, начиная расстегивать на ней одну пуговицу за другой, он совершенно не вспоминал об ощущении, накрывшем его ровно на долю секунды — на время, достаточное для того, чтобы моргнуть. Это было нечто странное, что он впоследствии даже не мог вспомнить; что-то схожее со сном, который тебе кажется подробным только до того, как поднимешься с кровати; что-то ужасное, тяжелое, неправильное… и зыбкое, ведь осталась одна только головная боль — сначала. Потом — только Намджун. Губы болели снова. Все это укусы — не могли они по-другому, никаких мягких прикосновений. Пальцы на коже казались странно осторожными по сравнению с поцелуем, от которого воздух кончился так быстро и в итоге очень кружилась голова. Чимин отстранился первым, но не остановился, а лишь уделил больше внимания пуговицам, которых почему-то было слишком много (и зачем все эти сложности?)… Было бы неплохо, если бы он мог все это просто сорвать. Нет, он никогда не испытывал ничего подобного раньше, но понимал, что так п р а в и л ь н о. Правильно избавиться, наконец, от части вещей, мешающих дотянуться до самого тела; правильно — потянуть вниз и вжать, наконец, в эту кровать, которую он на самом-то деле терпеть не мог; правильно — когда это Намджун. — Ты вообще здесь, Намджун? — замечание получилось легким, чуть насмешливым, а еще оно разом возвращало к месту, с которого все начиналось. Интересно, что было бы, если бы они оба тогда вели себя чуть иначе? И было ли это вообще возможным, учитывая, насколько теперь все изменилось? Чимин приподнял глаза всего на мгновение — улыбаться сейчас хотелось больше обычного. Как давно он любил? А как давно на кон было поставлено настолько много? А затем опустил веки, скользя ладонями по чужому телу и в очередной раз отмечая, насколько же Намджун все-таки хрупкий. Надавишь сильнее — упрешься в ребра, хотя все это, конечно, было лишь очередной иллюзией, он вовсе не был слабым. Ответную метку Чимин оставил сразу же, и это прикосновение тоже не было осторожным — короткий и весьма ощутимый укус, потом превратившийся в цепочку прикосновений: ключицы, грудная клетка, в которой сердце стучит очень сильно, живот. Вопрос о том, что делать дальше, так и не появился, зато появилось весьма сильное желание, от которого дыхание стало только более рваным, прерывистым. Может быть, это в самом деле какой-то новый способ сойти с ума. Или, может быть, это уже никогда не повторится. Или повторится еще много раз. Н е в а ж н о. Чимин поднялся на локтях и сел прямо напротив Намджуна, у которого глаза застилала лёгкая пелена возбуждения. Тяжелое неясное ощущение, чем бы оно ни было, прошло, как только Чимин, оставив еще один короткий поцелуй на бледной коже, потянул молнию на штанах Намджуна вниз вместе с бельем, а затем обхватил ладонью его член у основания и, не сказав больше ни слова, мазнул губами по влажной головке, прежде чем вобрать ее в рот. Намджун скользнул ладонями вниз по спине Чимина, вычерчивая этим долгим, порывистым прикосновением его плечи, лопатки, проходясь вниз, до поясницы, по узкой тропке чуть заметно выступающих позвонков. Закусил губу. Потому что это не могло быть настолько ярко, настолько живо, настолько душно — сердце сбивалось со своего извечного неспешного ритма и гулко колошматило по рёбрам в бессознательном порыве выбраться на свободу. А ещё — пересыхало в горле. И ныли костяшки пальцев, когда он возвращался на плечи Чимина и стискивал их так, что на коже оставались мелкие синяки и алые отметины. Как было справиться с этой бурей чувств, как утихомирить разгорающийся в груди пожар, как остудить лаву, струящуюся по венам? Ответ был прост и банален. Никак. Не сможешь, Намджун, и не жалуйся. Ты выбрал всё сам. И своё забвение, и свою плаху — а потому сейчас, пока ещё есть время, пока пульс зашкаливает и ты ничего не слышишь из-за шума крови в ушах, ты должен отпустить себя. И позволить себе упасть. В конце концов, в падении, равно как и в пороке, тоже своя особенная прелесть. Прелесть отдаться, прелесть взять — и пусть придётся расплачиваться собою же, и пусть с этой точки начинается рубеж новой истории и ты уже не сможешь вернуться обратно. Он столь о многом успел поразмыслить за то время, что творилось это безумие. За те секунды, растянувшиеся в тысячелетия, пока Чимин стягивал с него одежду, за те мимолётные мгновения, в которые на коже разгорались невидимые, но пылающие следы чужих губ. По-це-лу-и. Какое прекрасное слово. Даже если в этих поцелуях больше невысказанных слов и несовершённых поступков, чем может вынести человек. Даже если эти поцелуи — вызов всему миру. Был бы он проклят, этот никому не нужный, изломанный, потасканный, затёртый до дыр мир. А потом мыслей не осталось. Вероятно, это произошло именно в тот момент, когда Чимин скользнул вниз и его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу налившейся кровью головки. А может, немного раньше: когда возбуждение стало слишком сильным для того, чтобы иметь возможность думать ещё хотя бы о чём-то, ну, честное слово, хоть о чём-нибудь. Намджун застонал. Тонко и жалобно, будто волчонок. И вскинул бёдра в слепой, неосознанной попытке усилить, ужесточить и без того остро-яркие ощущения. Остающиеся металлическим привкусом на вновь искусанных в кровь губах, остающиеся лихорадочной бессильной дрожью, сковавшей непослушные пальцы, остающиеся во всём, в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом сбитом, неровном вдохе. Это было слишком. Может, дело было в нём, а может, в Чимине. Но, вероятно, в них обоих, не умеющих находить гармонии с собой и ищущих душевной целостности вот в этом: в лихорадочных, яростных поцелуях, в сексе, в… — Чимин… — прошептал Намджун и зажмурился. Это слишком. Слишком, слишком. И самое страшное то, что ничего по-настоящему серьёзного ещё не произошло, а он, Намджун, уже потерял голову. Уже совсем обессилел в схватке с древними, как мир, инстинктами. В схватке, в которой, разумеется, разум потерпел сокрушительное поражение. «Это неправильно», — подумал он. Неправильно — вот так, чтобы до дрожи, чтобы до пожара в груди, чтобы до крови на языке и до тугой спирали возбуждения в животе. Не-пра-виль-но. Он не должен. Чимин не должен. Они не должны… И сейчас, конечно, он остановится. Сумеет. Отстранится. Скажет, что они переборщили, что это для него чересчур. Эти слова горели в горле, не желая быть произнесёнными, и мешали дышать. «Давай же, Намджун. Давай. Просто попроси его прекратить». Волосы Чимина под его пальцами оказались на удивление мягкими, а вся их одежда, оказавшаяся сброшенной на пол, больше не сковывала движений. Ладони Намджуна снова скользнули по узким бедрам, сдавливая их, после чего он просто дернул Чимина к себе ближе, заставив того скользнуть по простыни, слегка стягивая ее, а потом развел его ноги в стороны, думая теперь только о том, что, пожалуй, никакая девушка с этим не сравнилась бы. Просто потому, что. На этот раз он действовал настойчивее: прикусил выступающую косточку, оставив на ней очередной след, и оставил цепочку влажных прикосновений на внутренней стороне бедра, не сдержавшись и прикусывая там снова. Почему ему нравилось так делать, в конце концов?.. Смазки тоже было много. Он собрал ее, вернувшись к своему занятию, и постарался все же расслабить горло, опуская голову настолько низко, насколько мог, и в конце концов плотно зажимая ствол губами. Никакой нежности. Не сейчас. Не нужно. Поэтому, уже начиная двигаться, Намджун не пытался быть осторожным: получалось требовательно, быстро, с зубами, которые наверняка задевали чувствительную кожу, и языком, который потом сглаживал неприятные ощущения только для того, чтобы они появились снова… Руки с бедер переместились на ягодицы. Ему просто захотелось видеть, как Чимин сейчас будет выгибаться, совершенно по-кошачьи, потому что у него такое тело, такое, черт возьми, тело… Намджун сжал их, зная, что ногти наверняка станут впиваться в кожу. Пусть будет так. У Чимина никогда не было выбора. За него вечно решали: кем он будет в будущем, в какой университет пойдёт, с кем будет общаться и вообще на ком жениться. А теперь выбор был. Вот она, твоя свобода, вот она, твоя возможность сделать вдох и жить, не боясь за то, что завтрашнего дня может не быть. Вот она, твоя судьба покорной овечки, мирно бредущей вместе со стадом в пустоту. Вот оно — всё то, о чём ты столько мечтал. Пользуйся. Живи. Плыви по течению. А ты вплетаешь пальцы в чужие короткие волосы, мягко надавливая на затылок, и, кусая губы, прогибаешься в спине — так, что почти больно. А ты думаешь, что эта боль — правильная и нужная, как будто не ты ещё недавно обещал себе, что больше ник-то и ни-ког-да не сможет сделать тебе больно. Молодец, Чимин, молодец. Ты боишься безумия? Ты уже безумен. Как это было сложно: контраст гнетущих, рвущих на части мыслей и сладкого, отдающегося где-то в подреберье щемящей долгой болью удовольствия. Как это было сложно. И как просто — потому что он, в конце концов, уже всё давно решил. Послав к чёрту все свои грёзы о светлом будущем. Потому что, как выяснилось, в светлом, в мирном, в восхитительном будущем ему, измученному, изломанному и неумело собранному по кусочкам, места не было. Место было здесь — рядом с Намджуном, на широкой кровати с мягким тёплым матрацем. Место было здесь. Со рвущимся из горла сдавленным смешком, путающим все мысли возбуждением и отчаянным, непреодолимым, страшным в этой своей всесильности желанием продолжать — чтобы до безумия, чтобы было больно, больно, больно, так, чтобы голос сорвать, из крика летя в хрип. Потому что жизнь, в сущности, и была бесконечной агонией. Он что-то сдавленно мурлыкнул, чуть сильнее надавливая на затылок Намджуна, и, тяжело, с присвистом выдохнув, открыл глаза. Белоснежный потолок, который разбила на две части длинная витиеватая царапина. Опустил глаза. Светлая макушка, широкие плечи, аккуратный изгиб спины и узкие бёдра. Вдох-выдох. Давай, Чимин, давай, ты же знаешь, что это — тоже борьба, своеобразное сражение, новый бой, в котором ты не можешь — не имеешь права — проиграть. А ты уже проигрываешь. Он крепко сжал плечи Намджуна, впиваясь ногтями в гладкую кожу, и, давя так и норовящие сорваться с губ стоны, подтянул его к себе обратно. Наверх. Поцеловал — долго, глубоко и властно. Чувствовать вкус крови во время поцелуя — это превращалось в традицию. — Намджун, — покладисто согласился он, отвечая на далёкую, бесконечно сейчас далёкую фразу, и скользнул пальцами по его шее, от линии роста волос — к спине, к позвонкам, медленно и неспешно вычерчивая их тонкие контуры. Ещё один поцелуй — отчаянный, болезненный, но нужный сильнее, чем сам кислород, — принёс горящую в груди боль и острую нехватку воздуха. Чимин отстранился. Совсем немного: ровно настолько, чтобы продолжать опалять прерывистым тяжёлым дыханием чужие губы. Взглянул в потемневшие глаза. Вышло — по крайней мере, так показалось Чимину — слишком громко, слишком высоко, и эхо разнесло его короткую порывистую фразу по всей комнате. — Возьми меня, Намджун. Вместо ответа Намджун снова подался вперед, мягко скользнув губами по чужой шее, а после прикусывая прохладную кожу прямо там, где тонко и быстро стучал пульс. Сожмешь чуть сильнее — и что-то наверняка будет не так, они такие хрупкие, люди… Укус стал горячим прикосновением, а потом пропал вовсе. Ему нужно было быть мягче. Чимин ведь наверняка никогда и ни с кем — метка бы дала о себе знать, но на это не было никакого времени, а главное — желания. Его живот касался живота Чимина, и это было просто слишком. Слишком контрастно. Единственное, что пока делало контакт неполным, — собственные штаны, эта глупая светлая ткань, которую следовало скинуть, стянуть, сорвать, неважно, только скорее. Пришлось возиться. Избавляться от них, все время при этом стараясь не выпускать своего соулмейта из рук, будто он и впрямь мог куда-то деться, а потом снова внутренне рычать от напряжения и в итоге наплевать на все. — Будет больно, — коротко и резко отозвался, в какой-то момент оказываясь слишком близко и упираясь в лоб Чимина своим. Глупая-глупая фраза, подходящая больше для дешевых фильмов, но что поделать, если он просто не знал, как иначе. И что-то внутри него все равно противилось любой нежности, постепенно отторгало ее совсем, но ничего из этого пока еще не превратилось в ее противоположность. А потом Намджун коротко тронул прохладные губы своими и сделал это. Ладонью скользнул от талии Чимина вниз, пока не добрался до сгиба колена и не сжал там, забрасывая чужую ногу на свое бедро (это все настоящее?). Его хотелось зажать. Сдавить обе руки над головой, обездвижить вообще полностью, и было ли это каким-то странно вспыхнувшим в одночасье собственничеством или просто порывом из ничего, Намджун не знал. Лишь бы никуда не делся. Не сейчас и, может быть, не потом. Но ему удалось подавить это — слишком много за раз. Он молча подхватил Чимина под поясницей и приподнял его, отталкивая мысли о том, что все это должно быть совсем не так. Нет, не будет иначе, потому что все эти отношения оказывались теперь связаны только чистой и искренней любовью. Что еще?.. Замирая лишь на мгновение, чтобы в последний раз прямо посмотреть в глаза напротив до того, что они сейчас натворят, Намджун подумал, что не видит там никакого сожаления, и это хорошо. А затем он толкнулся вперед и все же перехватил одну из рук Чимина, вдавив ее в жесткую белую поверхность и проглотив рваный выдох. Тяжело. Сдерживаться. И не сдерживаться тоже тяжело, потому что тогда будет еще больнее, еще больше. — Позволь мне… — неожиданно даже для себя выдохнул Намджун, не до конца понимая, что хочет сказать, но снова притрагиваясь своими губами к губам напротив. — Да-да, больно, я знаю, да, потерпи. Но ему хотелось, чтобы было больно. Ровно настолько, насколько хотелось, чтобы было приятно. И поэтому следующий толчок был уже глубоким, и поэтому собственная ладонь сжала тонкое запястье особенно сильно. Так надо. * * * Намджун открывает глаза и тут же их закрывает, потому что слишком ярко. Свет заходящего солнца. Он повсюду: отражается от светлых стен, льётся нескончаемым потоком из окна, распадается на атомы прямо под ресницами у Намджуна. Впервые в своей жизни не хочется вставать из постели, по телу разливается приятная нега, а горячее тело рядом — оно своё, родное. Намджун целует Чимина в плечо, укрывая одеялом по самые уши, и встаёт на тёплый пол, набрасывая на свои плечи мягкое покрывало. На кухонном полу так и остались лежать осколки от чашки, а брызги кофе на светлых шкафчиках остались грязными подтёками. Намджун обязательно поможет здесь прибраться, но сначала… ему нужно расслабиться. Тэхён умер не по его вине, старший сам поскользнулся и упал. Намджун садится у окна на табурет и делает первую затяжку, выдыхая в приоткрытое окно. За окном на редкость ясно: будто бы не этим утром шёл ливень, будто бы не в это утро гремел гром. Солнце садится далеко за горизонтом, а на душе у Намджуна вдруг становится слишком гадко. Ведь он обещал Юнги вернуться. Намджун втягивает в свои лёгкие губительный табачный дым, а по квартире разносится дурацкая мелодия, которая за последние восемь лет слишком сильно въелась в кору головного мозга. Мужчина тушит сигарету об край стакана и оставляет бычок на подоконнике, срываясь почти на бег, но мелодия прекращается играть до того, как Намджун доходит до комнаты, а чиминовское «алло» бьёт куда-то под лёгкие. Намджун влетает в комнату, наблюдая, как всё ещё сонный Чимин с гнездом на голове держит у уха не свой телефон и повторяет злосчастное «алло», но видимо чувствует чужой страх и ужас, потому поднимает взгляд и роняет телефон на подушку. Контакт «прошлое» закончил вызов. — Собирайся, — Намджун срывается на крик, бросая в Чимина первые попавшиеся вещи и одевается сам, — одевайся, говорю. Бери только документы и деньги, и поехали. Чимин не спрашивает: делает всё быстро, закрывая квартиру на два оборота и спускаясь по ступеням в подъезде слишком быстро. На улице прохладно, но эмоции Намджуна не позволяют замёрзнуть. Пак снимает машину с сигнализации и садится за руль, когда Намджун вваливается в машину, ударяясь лбом и раздражённо шипя. — Надо забрать Юнги, поехали. Чимин без каких-либо вопросов вжимает педаль газа в пол и плюёт на все правила дорожного движения: в груди зарождается противное чувство ревности, но то, что испытывает Намджун в разы сильнее. Страшный пазл в голове Кима превратился в страшную картину, взглянув на которую однажды — хочется стереть из памяти навсегда. Мужчина выпрыгивает из машины практически на ходу, как только Чимин подъезжает к нужному дому: перепрыгивает через лужи, скамейки и бордюрчики, врывается в подъезд, в котором воняет грязью и пылью, и наконец-то останавливается. Входная дверь в его с Юнги квартиру оказывается открытой настежь. В подъезде не горит ламочка, но даже так Намджун видит тьму собственной прихожей. Чувство приближающегося апокалипсиса никуда не девается.