soulmate

       — Затишье перед бурей, — Намджун упирается лбом в холодное стекло и смотрит на мелькающие мимо дома. Снаружи — жаркий июль, в машине — пробирающий до костей мороз. Чимин не отвечает — ухмыляется, пожимает плечами, тяжело вдыхает воздух, но молчит. На фоне играет ненавязчивая музыка, прерываемая лишь редкими фразами радио-ведущего.        Под палящим летним солнцем город словно вымер — не видно ни людей, ни проезжающих мимо машин — ничего совершенно. Нет даже ветра, который придавал бы этой мёртвой картине живости. Намджун смахивает капли пота со лба и откидывается на спинку сидения. В голове миллионы мыслей и нет ни одной, которая бы облегчила страдания: не только свои — Чимина тоже.        Тот сидит за рулём, молчит и выглядит совершенно спокойным, если не обращать внимания на подрагивающие пальцы, намертво впившиеся в обивку руля, на дёргающиеся мышцы на лице и этот взгляд. Взгляд, полный ненавистного сожаления и больной одержимости, чем — не понятно. Намджун хочет выйти — пройтись по этим улочкам ещё раз, забыть хоть на мгновение о том, что случилось.        Мимо мелькает тринадцатая улица — Намджун неосознанно хватает Чимина за рукав, заставив остановиться, и вылетает из машины, едва не падая на раскалённый пыльный асфальт. Ноги сами тянут туда, и не важно, что там может кто-то ждать, не важно, что он может быть на прицеле уже сейчас, ему жизненно необходимо увидеть самому. Прочувствовать заново и по возможности вдохнуть жизни.        — Намджун, — Чимин догоняет, хватает за плечо твёрдой хваткой и не пускает, но стоит заглянуть в глаза: увидеть там целую вселенную для одного человека, то все вопросы и желание остановить, предостеречь умирают на месте. Чимин, кажется, теряет последнюю надежду — метка на запястье горит пламенем, хочется содрать её вместе с кожей. Вернуться в прошлое, и то ли забрать Намджуна себе целиком сразу, то ли не знать его вообще. Последняя мысль настораживает — пугает до чёртиков, хватка ослабевает, и всё, что остаётся Чимину наблюдать — удаляющуюся вдаль спину. Ноги не слушаются, стоять на месте отказываются — ведут слепым щенком следом. Чимин чувствует себя преданным.        У Намджуна эйфория и такое отчётливое чувство дежавю, что хочется разбежаться, помчаться вперёд, но ощущение мнимой опасности, доселе преследовавшее его, никуда не девается. Усиливается, особенно когда он переступает порог подъезда и попадает в тревожную прохладу и тьму. Не запинается — помнит каждый камешек, каждый сантиметр этого проклятого места, перепрыгивает через несколько ступеней сразу и как только видит нужную (такую необходимую) сейчас дверь — замирает.        Где-то на улице неожиданно громко сигналит машина и тут же затихает, среди звуков — ругань соседей сверху (её слышно даже отсюда) и оглушающее биение собственного сердца. Тук-тук. Намджун вот-вот оглохнет: ладони предательски потеют, он боится даже коснуться ручки двери — от неё веет безвозвратностью.        И самое забавное сам Намджун не чувствует ничего больше — ни холода сырого подъезда, ни этой затхлой вони, которой тут пропитан каждый уголок. Чимина не чувствует тоже. Осознание бьёт ключом — он шагает вперёд, касается кончиками пальцев шершавой поверхности двери, а другой рукой судорожно ищет старые ключи в кармане. Находит, но те не поддаются — дрожащие пальцы отказываются слушаться. Когда удаётся подцепить и вытянуть наружу — ключи падают на бетонный пол, эхом разлетаясь по всему подъезду.        — Тише, тише, — Намджун шепчет самому себе, поднимает ключи и подносит к замочной скважине. Молится всем богам, чтобы замки оставались прежними, и почти не верит, когда ключ с лёгкостью входит в отверстие.        Не поворачивается.        Намджун подпирает дверь коленом, надавливает плечом и дёргает ключом ещё раз. И вот оно: звонкий щелчок, выстреливший прямиком в сердце, заставляет ноги подкоситься: Намджуну едва удаётся устоять на месте — хочется сорваться туда, вниз, обратно в машину, к Чимину и подальше отсюда, но чувство вины и какого-то слепого незнания дают только свободно выдохнуть — грудь сковывает эмоциями. Сердце колотится как оголтелое, предчувствие чего-то особенного выкручивает наружу. Чёрт бы побрал эту жизнь, Намджун не прочь бы умереть или не рождаться снова.        Стоит потянуть ручку на себя — дверь открывается со скрипом и по-прежнему тяжело: со скрипом скребёт по полу, а потом обволакивает тишиной, темнотой и запахом крови. Намджун чётко чувствует эту едкую дрянную вонь. Рука непроизвольно нашаривает на стене выключатель: льющийся из подъезда слабый свет из полуразбитых окон на этажах никак не помогает.        Щёлк. Ничего не меняется. Намджун сбрасывает кроссовки, отодвигая их ногой дальше — во тьму. Свет не зажигается, старый холодный, местами рваный линолеум холодит босые ноги: чувствуются дырки на полу, но ни единого битого стёклышка. Намджун по памяти, выставив руки вперёд, ощупывая старые обои на стенах, бредёт на кухню, вовремя переступая через выступы плинтуса, брошенные вещи и ощущение, что будто ничего не менялось, скребёт ножом по сердцу.        И это самое сердце, до этого готовое вот-вот пробить грудную клетку, камнем падает вниз — замирает, не бьётся вовсе. Окно на кухне завешано тёмной плотной тканью: Намджун касается её шершавой поверхности пальцами, дёргает вниз и слепнет от яркого солнечного света. Чувство дежавю душит и пытается отговорить: сказать, что парень, стой, хватит. Не вляпайся в это ещё раз. Но Намджун смотрит на оставленные бокалы с кофе на столе, на вечно забытые тапочки, и в этом так чётко читается Юнги, что хочется вдохнуть немного всей этой ядерной смеси и умереть спокойно.        Намджун, кажется, мазохист: бредёт обратно, поджимает пальцы на ногах от холода, ведёт пальцами по стенам и так отчётливо пропитывается воспоминаниями, что дыхание сбивается само собой. Однако, одна единственная дверь, к которой Намджун боится прикасаться, всё ещё заперта.        Он избегает. Заглядывает в комнату, где прожил несколько долгих месяцев, смотрит на погасший циферблат электронных часов, на старый диван посреди комнаты и даже видит любимый тёплый плед, который спасал холодными ночами. Часы на запястье протестующе пикают, будто поймав за изменой, но Намджун только отмахивается — ещё чуть-чуть и он, клянётся, уйдёт.        Намджун оборачивается, уверенно идёт к той самой двери, потому что ощущение, что времени осталось всего ничего — никуда не девается, усиливается с каждым шагом. Но Намджун останавливается — тихонечко стучит костяшками пальцев по шершавой древесине и только потом беззвучно приоткрывает.        Собирает мужество по кусочкам, себя — по крупинкам, когда видит всё ещё родной светильник, окрашивающий комнату в тёплые жёлтые тона; практически умирает, когда видит кокон одеял на кровати. И, боже, срывается с места — бросается прямиком к кровати, протягивает руку, касается одеяла и… проваливается?        Паника охватывает здравый смысл, ярость застилает глаза. Тотальная ошибка. Сбой. Собственная слепота, в который раз заставившая пожалеть обо всём.        — Попался, — Намджун отпускает голову и закрывает ладонями глаза. Слепая доверчивость своим чувствам сыграла злую шутку и теперь терзает — крошит на мелкие кусочки и не собирается останавливать. Намджун не слышит ничего, кроме чужой ухмылки за спиной.        — Попался, — вторит ему кто-то голосом Хосока.        И закрытая с хлопком дверь так ясно напомнила Намджуну мышеловку, что желание сбежать снова впервые за жизнь показалось совершенно безвыиграшным.        «Попался».        Мышеловка для Намджуна была подготовлена заранее.