soulmate

       Хосоку как никогда спокойно: он столько ждал этой встречи, столько всего пережил за последние месяцы, дни и часы, что на любой внезапный поворот событий был заранее подготовлен запасной вариант действий. В этот раз всё должно пройти безупречно настолько, что сознание волновала только одна проблема — время. Хосок отчётливо слышал, как за дверью с осторожностью, перебирая ногами, ходит Намджун, как он тяжело дышит и не просто боится — приходит в ужас от того, что может найти в этой квартире. Хосок же напротив — расплывается в улыбке, питается чужим ужасом и неосознанно трёт так сильно ноющую метку под ключицей. Чёрт бы побрал этот мир — зависеть от чьего-то состояния никогда не входило в его планы.        В комнате, в отличие от всего остального мира вне этой квартиры, прохладно и темно: плотная ткань защищает небольшое свободное пространство от солнечных лучей, маленький ночник освещает метра два в диаметре тусклым жёлтым светом, и только кокон одеял на кровати выглядит так несуразно и нелепо, что в голове, глядя на него, всплывает образ Юнги. Даже после заточения того под замок изменилось практически ничего: Юнги всё так же отличался своим нездоровым синеватым оттенком кожи, излишней худобой и чертовской привычкой замерзать — Хосок успел проверить на себе.        Из мыслей выбивает только стук по двери: Хосок собирается мыслями, подбирает под себя ноги и не думает даже подниматься с места — ему и за дверью сидеть неплохо, обзор тут изумительный. Он отчётливо видит, как приоткрывается дверь, как всегда широкоплечий Намджун замирает на пороге, слышит, как сбивается ритм его дыхания и почти ликует, когда тот срывается с места и подходит к кровати, отпускает свои руки к одеялу и… проваливается. Сердце отплясывает словно сошло с ума: Хосок снова вытягивает ноги, подкуривает сигарету и одним толчком захлопывает дверь.        — Попался… — на грани шёпота шепчет себе под нос Намджун. Со спины он кажется ещё больше, Хосок смотрит на него снизу вверх, вдыхает сизый дым и выпускает его через нос, говорить сейчас хочется меньше всего, хочется наблюдать, но в противовес собственным мыслям он вторит ему же.        — Попался, — и встаёт с места, подпирает спиной дверь, вытаскивает из кобуры старый потёртый револьвер и снимает его с предохранителя. Нет никакого чувства удовлетворения, веселья или горя, есть одно сплошное ничего. Хосоку абсолютно никак с этой встречи, его единственная цель не убить Намджуна, не прикончить его тут же, чтобы тот задыхался от вони собственной крови, а просто посмотреть в глаза этому напыщенному ублюдку, который осмелился сломать его жизнь уже дважды.        — Мой дорогой Намджун, — Хосок выдыхает дым прямо в его спину, упирается дулом револьвера в чужой затылок и вдыхает слабый аромат дешёвого одеколона, сквозь который пробивается его собственный — вязкий, тягучий запах предательства, страха, гнева и ещё тысячи эмоций. Всё в одном: Хосок готов захлебнуться во всей этой смеси, но вдруг падает — сознание ещё не успевает спроектировать картинку детально, но челюсть болит нестерпимо уже сейчас.        В голове громкий гул, перед глазами нещадно плывёт, звуки со стороны приглушены настолько, что Хосок думает, что утонул: попал под тонны холодной воды и не в силах выбраться. Наваждение пропадает так же резко: его будто за руку вытаскивают наружу, стоит открыть глаза — и правда, знакомое лицо помогает ему подняться с пола. Но даже сейчас Хосок чувствует чужую тревогу. Сколько бы дней не прошло, свыкнуться с этим практически невозможно: внутри всё терзает, мечет и рвёт переживаниями, никак не касающиеся его самого.        — Твою мать, — Хосок махом руки сметает всё с столика перед кроватью и сразу становится темно: единственный источник света гаснет, а ярость внутри закипает с новой силой. Хосок срывает с окон ткань, впускает в эту комнату бесов, в себя самого — тоже, и крушит, ломает, ненавидит абсолютно. Дверь тактично закрывается, а в ход идут книги, блокноты, вещи… Всё, что как-либо касалось Мин Юнги обращается в хлам.        — Я ненавижу тебя! — Хосок кричит во всё горло, хрипит, закашливается, но не останавливается ни на миг, — ненавижу!        Затихает позже — когда солнце, с утра ещё бившееся в окно, в миг исчезло — село с другой стороны, оставив после себя только сизые облака.        Хосок сидит, спиной прижавшись к стене, смотрит сквозь всю разруху, которую сотворил сам, и не жалеет ни на секунду. Дай ему шанс ещё раз прожить этот день — он бы повторил его полностью, до малейшей подробности. Внутри нет ничего, никакого склизкого сожаления, ни желания исчезнуть, никакой чужой тревоги и боли, терзавшей до сих пор. Есть только мысли. О том, как помочь Тэхёну, как исправить всю ситуацию, чтобы уже без лишних жертв. Как сделать так, чтобы просмотреть эту жизнь заново и со стороны. Может это он чего-то не заметил, что-то пропустил.        — Хён.        Хосок выныривает из мыслей и поднимает голову на звук: высунувшаяся из-за двери голова смотрит с беспокойством, но беспрекословно ждёт указов. Хосок не ждёт ничего — кивает, махает рукой, прикладывается затылком о стену, да так, что тёмные круги и картинка перед глазами мешаются — смешиваются в непонятный иллюзорный круг, и всё плывёт. Он закрывает глаза и только выдыхает.        — Мы Кима вырубили, но он уже приходит в себя.        И Хосока выбрасывает — из окна, на берег, в космос — куда угодно. Но исчезнувшие в никуда силы вновь вернулись, кровь прилила к мозгу и тысяча идей как на подносе — ситуация, доселе мелькавшая перед глазами, теперь кажется не такой плохой. Хосок улыбается: сверкает рядом ровных зубов, щурит глаза, пока поднимается с пола и режет руки об осколки разбитого зеркала, похож на абсолютного психопата, но делает своё дело до конца.        Высунувшаяся до этого голова, показывается полностью, обнажая вид на непримечательную гражданку. Хосок, если бы не вся эта заморочка, давно бы чувствовал себя главой какой-нибудь группировки или клана, но одна только мысль сменить стратегию приводит его самого же в ужас- метка под ключицей горит нещадно.        — Тащи сюда, — Хосок не просто говорит, а приказывает: с секунду ждёт, пока перед ним откроют двери, хлопает в ладоши, когда видит, как лежащий на полу Намджун действительно приходит в себя; мотает головой из стороны в сторону, пытается разлепить глаза, но всё тщетно — в коридоре беспросветная тьма. Единственный выход — поднять свои глаза: Намджун поднимает, моргает долго, невыносимо медленно, и почти пугается, когда Хосок опускается ближе, хватает его за подбородок и заглядывает в глаза.        У Хосока вместо глаз — бездна. Тёмная и беспросветная, затягивающая в себя и душащая мгновенно. Хосок выглядит очень нехорошо: кожа бледная, из-под выреза футболки выглядывает перевязка, а в глазах нет ничего, кроме чистейшей ненависти.        — Хосок, я… — хрипит Намджун, сплёвывая сгустки крови на рваный местами линолеум. И замолкает — взгляд с каждой секундой становится расфокусированнее, руки, которые отказываются слушаться наотрез, тянутся к горлу — становится трудно дышать. Намджун вдыхает носом, сплёвывает кровь на пол, и вытаскиваеь из шеи длинную иглу.        — Хосок…        — Тшшш, — Хосок забирает из рук иглу, откидывает её в сторону и укладывает голову Намджуна на пол, — поспи немного, хён. Скоро всё закончится.