soulmate

       Если бы Намджун мог кричать, он бы кричал. Так громко и неистово, как только сумел. Ему ни в коем разе не больно: он не чувствует ни ссадин на лице, ни синяков по всему телу, даже натёртых верёвкой запястий. Намджун чувствует пустоту. Никаких чужих эмоций в собственном теле, никаких не своих мыслей в голове. Никакого Чимина в принципе. Как будто его даже не существует. Есть только тысяча подозрений — миллионы страшных вариантов, что могло произойти или пойти не так.        Вокруг пустота: Намджун не видит собственного носа, не слышит ничего, кроме капающей откуда-то воды и ветра. Ползучий холод пробивается сквозь тонкую одежду и цепляется рваными когтями за кожу: почти не ощутимо по сравнению с тем, что на сердце.        Вина огромным камнем ложится на плечи, тянет вниз — на самое дно, душит, заполняет лёгкие и не жалеет нисколько. Намджун, кажется, даже забыл собственное имя. Он не знает, сколько пробыл здесь, но совершенно уверен, что скоро явится сам виновник торжества. Он приходит всегда, как только стемнеет: садится напротив и долго-долго смотрит. Не мучает, не говорит — убивает только этим.        Хосок — змея, вползает тенью, щёлкает выключателем и слепит Намджуна своей ненавистью. Ненависть имманентная, приправленная чувством презрения, не вызывает никакого удивления. Только вопрос. Почему?        — Доброй ночи, хён, — Хосок улыбается, впервые за такое долгое время расплывается в почти искренней улыбке, — как твои дела?        И садится ближе. Так близко, что возможно почувствовать его горячее дыхание на своих пальцах. Запах его одеколона. Чужое чувство превосходства и какую-то тайну. У Намджуна очень плохое предчувствие.        — Я надеюсь, что настроение у тебя очень хорошее, — Хосок заносит руку над головой, и через мгновение перед Намджуном появляется и стол, и кое-какая еда из ресторанчиков быстрого питания. Пахнет уморительно. Намджун забыл, как пахнет еда вообще, — потому что я тебе его непременно испорчу.        Плохое предчувствие набирает обороты — оправдывает всё то время, что он здесь находится. Хосок готовился. И тот факт, что в его плане, судя по решимости и уверенной улыбке, нет ни одного изъяна — сжигает последние мосты, которые могли бы стать последним спасением. Намджун позволяет себе выдохнуть.        Хосок, возможно, блефует — вынуждает сдаться заблаговременно, пробуя на вкус дешёвую курицу. Намджун голоден — позволяет себе насытиться до контрольного выстрела, сметает со стола подчистую, почти не дышит, желудок сворачивается в тугой ком от боли и хочется остановиться — но руки, глаза и чувство голода просят ещё. Ещё, ещё, ещё, больше. Даже тягучий страх под рёбрами не останавливает, наоборот — стирает последнее чувство гордости и не позволяет заметить ядовито-хищный оскал перед собой. Хосок — волк, Хосоку нужна своя добыча. Он её получил.        Намджун почти давится едой, когда слышит музыку — ненавязчивую мелодию, точь-в-точь как на его старом телефоне. Он поднимает взгляд на Хосока и до него только сейчас доходит, как он выглядит перед своим ночным кошмаром: слабым, безвольным, беззащитным….        Мелодия прекращается так же стремительно: где-то у входа слышится скрип ржавой двери, ещё более ледяной, но свежий ночной воздух окатывает с верхом: внутренности сжимаются, тошнота рвётся к глотке. Намджун проглатывает всё. Кроме ненависти.        — У меня для тебя сюрприз, — Хосок теряется на секунду в чужих глазах, сводит всё к недосыпу и почти себя оправдывает, — но тебе придётся выбирать.        Намджун пристально следит за каждым его движением, за каждым выдохом — Хосок закуривает. Поднимается на ноги, отшвыривает стул и стол подальше и отходит в сторону, открывая обзор на двери. Парочка знакомых лиц (Намджун видел их ранее, ещё по приезде в город) припирают двери и не шевелятся до тех пор, пока извне не слышится короткий сигнал машины.        — Знаешь, сколько мне пришлось пережить за это время, хён, — Хосок обходит Намджуна вокруг, опирается пальцами на его плечи и говорит у самого уха, почти шепчет, — знаешь, сколько пришлось мне убить невиновных людей, только ради того, чтобы получить власть здесь? Знаешь, чего мне это стоило? И всё только ради тебя.        Голос у Хосока меняется до неузнаваемости: густеет, пропитывается ненавистью, ядом и обволакивает. Не позволяет дышать. Намджун чувствует, как немеют его конечности, как волоски на руках становятся дыбом, как смерть, его собственная, подбирается всё ближе.        — Намджун, ты однажды лишил меня самого ценного, что было у меня в жизни. Чтобы найти тебя — мне потребовалось очень много сил, это стоило мне нормальной жизни. Мне приходилось убивать друзей, только чтобы найти тебя и вытряхнуть из тебя всё дерьмо, которое бы только могло в тебе уместиться!        Хосок уже не контролирует эмоции — срывается на крик и тут же затихает.        — Но как только я начал сомневаться, Намджун, ты чуть не убил Тэхёна. Теперь моя очередь.        Кровь, кажется, превращается в лаву: Намджун отчётливо видит, как те самые знакомые лица возвращаются, волоча чьё-то тело. Перед глазами темнеет — Намджун готов прямо сейчас умереть, видя, как Чимин, его маленький Чимин даже не дышит. Лежит на холодном полу, прямо у его ног, такой беззащитный, преданный и невиновный ни в чём. Намджун испортил ещё одну жизнь.        Очередной выдох кажется слишком громким, потому что только после него отмирает остальной мир — перед глазами появляются глаза Хосока: блестящие, абсолютно безумные и в то же время потерянные…        — Он пока что жив, — Хосок прикасается ко лбу Чимина своими тонкими пальцами, не смотрит на Намджуна, но улыбаться не прекращает, — и это «пока что» зависит только от тебя.        Намджун глаз отвести не может от бледного лица Чимина, пропускает половину чужих слов и почти готов свихнуться, когда Хосок бьёт. Чересчур по-женски. Щека горит, глаза слезятся, Намджун неверяще поднимает глаза и до него доходит. Он уже чувствует этот вопрос, готовый сорваться у Хосока с языка.        — Сначала я думал, что убей тебя — я успокоюсь, мне будут прощены все те смерти, все эти годы скитания и поиска самого себя, — Хосок снова закуривает: воздух наполняется едким дымом и неприятно оседает в лёгких, — но именно в тот день, когда я едва не потерял Тэхёна, я понял, что смерть для тебя будет избавлением. Я не накажу тебя, а освобожу.        Хосок сплёвывает на пол, достаёт телефон, попутно набирая по памяти чей-то номер.        — Сегодня я поставлю перед тобой выбор, который ты запомнишь на всю свою проклятую жизнь.        У Хосока испарина на лбу, трясущиеся руки и нервный тик. Он, возможно, не спал несколько ночей, возможно, переступал через себя и рисковал, но всегда оказывался прав.        — Привезите Юнги на склад, — Хосок говорит это скомкано, отрывисто, быстро, но кислород наполняет его лёгкие так стремительно, что он едва не задыхается, когда видит, как дёргается в его сторону Намджун. Под ногами его бессознательный Чимин, в глазах — такая ясная и горькая вина, что способна отравить всё человечество. Выхода больше нет. Света тоже.        Хосок наклоняется ближе, оставляет между собой и Намджуна три сантиметра и тихо, вкрадчиво проговаривает каждое слово.        — Чимин-и или Юнги? Я оставлю в живых только одного, выбор за тобой, хён.        Намджун, готовый к этому, всё равно не выдерживает: у него, кажется, разрывается сердце. Он не слышит ни непонятных криков Хосока, ни хлопка ржавой двери. Слышит только биение собственного сердца и видит отчётливое «ты виноват в этом» перед глазами. Выхода нет. И никогда не было.