soulmate

      Нет. Нет никакого сожаления, никакой горечи, ничего — только гнев, раздирающий всё внутри, слепая ненависть — точно не к себе, но убивающая и душащая, держащая за волосы слишком крепко, чтобы дёрнуться и напороться на приставленный к шее нож.       Сокджин моргает слишком долго — веки настолько тяжёлые, будто налитые свинцом — ещё раз моргнёт и машину непременно занесёт куда-нибудь в кювет. Сокджин и не против. Он даже не против, если все пассажиры не смогут больше вдохнуть спасительного кислорода — замрут, но уже навсегда.       По лобовому стеклу нещадно хлещет дождь, в машине пахнет табаком и кровью — Сокджина тошнит. Одной рукой он достаёт слегка помятую пачку сигарет, щёлкает зажигалкой и снова бросает взгляд в зеркало заднего вида.       На заднем сидении — его личное проклятие. Человек, который казался жертвой событий, но оказавшийся единственно главной причиной. И другой — непременно злодей, негодяй, слетевший с катушек, но сожаления к которому куда больше, чем он этого заслуживает. Оба если и не при смерти, но в очень тяжёлом состоянии — Сокджин видит, как повязка Хосока снова пропиталась кровью, видит, как тяжело дышит Намджун и не испытывает никакой жалости — сейчас хочется даже сделать больнее. Убить, уничтожить, сделать так, чтобы этот кошмар закончился.       Сокджин едет уже слишком долго и до сих пор не понимает куда — оттягивает, пытается отговорить самого себя от мысли, что именно он сейчас контролирует ситуацию, он может избавить всех от этого кошмара. От этого ужаса, проклятия всей их жизни.       Сигарета медленно тлеет, зажатой в губах, салон автомобиля заполнен табачным дымом, а за окном всё так же льёт — темнеет с каждой минутой всё сильнее, ветер усложняет ситуацию — Сокджин едва справляется с управлением. И если бы его не ждали дома, он бы не мешкался ни минуты. Сейчас — резко бьёт по тормозам, машину заносит слишком сильно: Сокджин выкручивает руль, сжимает сухие губы так сильно, что ранки на них лопаются, щипать начинает незамедлительно. Плевать. Абсолютно.       Сокджин открывает дверь машины, выходит наружу — практически сразу промокает — дождь беспощадно бьёт, одежда моментально пропитывается влагой, а ветер хлещет по мокрой коже слишком больно, но недостаточно. Недостаточно для того, чтобы одуматься и не прибить двух идиотов прямо сейчас.       — Ваша остановка, — Сокджин не церемонится — хватает Намджуна за руку, буквально выкидывая из машины: тот валится на мокрый и грязный асфальт, морщась от боли. Вокруг ни души — только бесконечная степь, дорога и непрекращающийся ливень. Намджун облокачивается спиной о машину, пока Сокджин не вытаскивает подобным образом Хосока, бросая его рядом с Намджуном, и не присаживаясь напротив.       Одежда его, вся промокшая, теперь грязная — к этому образу идеально подходят залегшие тени под глазами. Намджун такого Сокджина еще не видел, да и не хотел бы увидеть. У Сокджина взгляд такой, будто внутри него сейчас борятся инстинкт и разум, и, судя по всему, последний не спешит побеждать.       — Сука, — Сокджин встаёт, даёт волю эмоциям — пинает Намджуна с такой силой, что тот едва ли не теряет сознание — перед его глазами рассыпаются вселенные. Но он почему-то думает, что заслужил. Бежать куда-то было главной ошибкой его жизни. Да и любая дорога рано или поздно заканчивается. Единственное, что было в его власти — сделать так, чтобы его дорога закончилась хорошо, но не вышло — он лежит на мокрой, раскисшей обочине, вдыхает прибитую дождём пыль с асфальта и ловит очередной удар по разбитым в пыль рёбрам. Кричит безвучно — дождь перебивает все звуки, но Намджун уверен — он слышит, как дышит Ким Сокджин, как бешено бьётся его сердце.       Времени подумать достаточно — Сокджин переключается на Хосока, за волосы подтаскивает его к Намджуну, бросает рядом, подставляет к его груди дуло пистолета — наверняка заряженного и что-то кричит. Хосок смеётся, захлёбывается кровью, Намджун смотрит на него, не понимает, но смеётся сам. Что они сделали со своей жизнью?       Сокджин не выдерживает, стреляет — совсем рядом, Намджун даже сквозь дождь чувствует запах пороха. Чувствует грёбанный ад, чувствует, как разрывается его сердце — наполняется миллионом сожалений. Жизнь проносится перед глазами настолько стремительно и медленно одновременно, что хочется выть. Намджун не замечает, как наступает утро: дождь прекратился уже давно, рассвет алым раскинулся далеко на востоке — Намджун смотрит на это потрясающее зрелище и не представляет, как бы это всё было, не встреть он Чимина. Не представляет, как бы всё это было, если бы он не побежал. Не убежал от самого себя.       Сокджин сидит напротив, всё ещё курит — выглядит разбитым, уставшим не по годам. Взгляд медленно скользит по его некогда светлым джинсам, которые сейчас сравнимы с той кашей, в которой они сейчас все сидят. Взгляд цепляется за Хосока, который совсем плох — синие губы дрожат от холода, взгляд, поддетый болезненной пеленой, мечется туда-сюда, возможно, он протянет ещё пару часов.       — Мне жаль, — получается надломлено и слишком громко. Намджун не верит собственному голосу, рвётся на части изнутри — подбирается на локтях повыше, смотрит на безумный взгляд Хосока, который пытается растянуть губы в улыбке, но повторяет, — мне правда жаль, Хосок-а.       — Только сейчас я понял, что всё дерьмо, которое приходилось видеть — это последствия моих же поступков, — Намджун говорит через силу, пытается услышать хоть звук в ответ, но вокруг беспощадная утренняя тишина, тяжелый сокджинов взгляд и странный Хосока. Тот всё же улыбается — и эта улыбка стоит ему практически жизни, сил у него не хватает даже не то, чтобы открыть рот и сказать что-то в ответ. Намджун молчать больше не хочет.       — Хосок-а, я не убивал её.       Сокджин не понимает, о чём речь, зато понимает Хосок. Кашляет, закатывает слезящиеся от боли или безумия глаза, выплёвывает отчаянное «Я знаю» вместе с кровью и, кажется, лёгкими. Сокджин всё так же курит напротив, всё так же хочет раскрошить этих двоих в порошок, но понимает, что их жизни связаны с чужими. Ломать вот так чьё-то счастье хочется меньше всего. Но защитить собственное — гораздо больше.       Намджун дёргается. Он как будто бы услышал тот ответ, которого боялся больше всего на свете. Хосок всё время знал, что он не убивал. Что всё, что происходило все эти долгие и мучительные годы — это всё из-за его собственной трусости. Что вся кровь на руках Хосока — на его руках. Проклятие, которое заработал себе сам. Ким Намджун — грёбаный неудачник, трус, лжец и еще с сотню точно описывающих его слов.       Хочется сказать что-то ещё, возможно — спросить, убедиться, что всё это не сон, спросить, есть ли возможность искупить все грехи, хотя внутренний голос чётко и внятно говорит, что нет, нельзя. Так не получится. Виновные должны поплатиться. Скорее всего даже не жизнью, но счастьем — однозначно.       Сокджин поднимается на ноги, нервно отряхивает джинсы — бесполезно, шмыгает носом, пальцами зачёсывает мокрые волосы назад и щелкает суставами на пальцах.       — У меня для вас есть только два решения этой ситуации, — вытаскивает пистолет из машины, который предусмотрительно закинул туда после первого же выстрела, — либо вы сейчас смотрите друг на друга в последний раз и больше никогда в жизни не пересекаетесь, либо умираете оба и прямо здесь.       Намджун переводит взгляд на Хосока, будто бы молча позволяя сделать ему выбор самому. Хосок улыбается — растягивает мучительную улыбку, закашливается тут же — сплёвывает кровь на землю и смотрит прямо Намджуну в глаза, произнеся всего пару слов. Солнце первыми лучами ослепляет, но это ничто по сравнению с низким хосоковым голосом, который, как гром среди ясного неба, вынес приговор.       — Я бы предпочёл умереть.