soulmate

       Как и тогда, несколько лет назад, стоя на берегу моря, прежде чем улететь в богом забытый городок, чьё население не превышает и пяти тысяч человек, только с босыми ногами и душой, Намджун стоит, пытается дышать размеренно, но надышаться не может. Давно засевший червь в груди шевелится, пытается вырваться — разорвать все внутренности к чертям, забрать с собой душу и никогда больше не возвращаться. Не знать, кто такой Ким Намджун, что он сделал и чего не сделал. Воздуха предательски не хватает, кожа с россыпью гематом — вселенных горит пламенем, а внутри пожар, сгорают все миры одним мгновением. Но разве мгновение длинною в вечность может хоть как-то облегчить страдания?        Намджун стоит ровно, от боли и холода немеют конечности, Намджун даже не уверен, что сможет сделать ещё пару шагов — ноги, разбитые об мелкие камни дробленного асфальта, будто бы приросли к земле. Ледяной утренний воздух пытается подарить ещё один глоток жизни, но жизнь покидает тело с каждым болезненным выдохом — маленьким облачком пара. Намджун чувствует с сотню дурацких эмоций внутри: тревога, сжирающая душу заживо, горечь потери, непоколебимый гнев и ненависть. Горячие слёзы на чужих щеках он чувствует будто на своих, но всё так же стоит и не стремиться сделать хоть пару шагов вперёд.        Хочется даже закурить — пальцы машинально тянутся к карману не до конца высохших брюк, яркое солнце над головой печёт так сильно, что, возможно, оно и станет истинной причиной смерти. Намджун смотрит — издалека, не решаясь подойти ближе. Балкон квартиры, в которой он провёл, наверное, самые лучшие вечера его жизни — приковывает взгляд: окна, как и всегда, закрыты плотной тканью изнутри, не позволяя даже малейшему лучику света пробиться внутрь. Намджун не дышит — скользит безразличным взглядом ниже — натыкается на машину Сокджина, на самого Ким Сокджина, так трепетно обнимающего Чонгука, который в его объятиях выглядит самым настоящим птенцом. Чёрные волосы забавно топорщатся в разные стороны, когда Сокджин прижимает его к себе ближе, запускает пальцы в тёмную шевелюру и что-то говорит. Намджун не может услышать — видит только еле двигающиеся губы. Он, на самом деле, и не хочет знать.        Намджун задыхается от чужих эмоциях — едва ли не валится на землю, сгибаясь пополам. Это так мучительно — переживать то, что должен чувствовать сам, но почему-то не чувствуешь. Он медленно присаживается на бордюр, с замиранием сердца смотрит, как из подъезда буквально вылетает такой же, как и Намджун босой Тэхён. Из-за нечеловеческой боли внутри Намджун видит всё будто бы в замдленной съёмке — хочется ускорить, перемотать, но, судя по всему, вселенная подготовила ему это наказание. Тэхён не останавливается: проносится мимо Сокджина, буквально впечатывается в дверцу машины, нервно дёргает ручку на себя — открыть получается не сразу. Намджун видит, как подрагивают чужие пальцы, как вечно наложенная перевязка на чужом запястье ослабла и испачкалась, видимо, только Хосоку было дело до чужих проблем.        — Я всё потерял, — Намджун говорит почти беззвучно, глупо надеясь, что человек в сокджиновой машине услышит его последние слова, — но ты всегда будешь частью меня. Прощай, Хосок-а.        Ветер задувает под мокрую одежду — становится нестерпимо холодно. Намджун перебирает пальцами подол рубашки, поднимается на ноги, стиснув зубы от боли, передвигается медленно — миллиметровыми шагами — в надежде, что машина уедет прежде, чем он дойдёт до подъезда. Сокджин смотрит на него устало, сильнее стискивая, кажется, рыдающего Чонгука в своих руках, отрицательно мотает головой, когда тот подходит к подъезду вплотную, будто бы говоря, что теперь это только его дорога, которую Намджун должен пройти сам.        Намджун смотрит на Тэхёна, вид которого желает оставлять лучшего — опухшее, уставшее лицо с залегшими глубокими тенями, непонятный тремор рук и безумный взгляд. Правда обрушивается тяжёлым грузом — Намджун так и стоит, ищет поддержки, сожаления и помощи, но больше никто ему не поможет. Тэхён бросает на Намджуна короткий взгляд, полный необузданной ненависти, буквально впечатывает этим взглядом в стену — выжигает клеймо на чужом лице. Не нужно даже понимать, что отчаянный поступок Тэхёна был ради спасения Ким Намджуна. Важно осознавать, что этот поступок был ради спасения от Ким Намджуна.        — Прости, — шепчет Намджун самому себе, провожая взглядом удаляющуюся машину, — господи, прости меня.        Намджун понимает, что не против умереть сейчас только он сам. Внутри него целый ураган — вот-вот снесёт его с ног, поднимет высоко-высоко над землёй, а потом скинет в ледяную воду океана, в надежде, что его там разорвут голодные рыбы. Жить в ненависти к кому-то — не ново, даже привычно. Жить в ненависти к самому себе (не в сочувствии и сожалении!) — невыносимо.        Подъезд встречает привычной темнотой, затхлостью, которая тут же наполняет лёгкие, жутким смрадом, нестерпимой болью и тысячью воспоминаний. Для Намджуна каждая ступенька до чёртовой квартиры оказывается настоящим испытанием — он жалеет, что не застрелился в тот же день, когда обнаружил сестру в их старой квартире.        Тяжёлая дверь противно скрипит, а квартира встречает привычной темнотой — Намджун смотрит в упор на двери комнаты Юнги, боится даже подойти — нет! — боится даже подумать о том, что его может там не оказаться. Через силу заставляет себя пройти мимо — протиснуться в комнату, где некогда увидел свои первые цвета — чтобы увидеть самые яркие, ещё существующие на земле.        — Чимин, я… — получается рвано, на выдохе. В ногах уже давно нет никаких сил, Намджун присаживается на край дивана, переживает бурю чужих эмоций внутри себя, хочет захлебнуться в них же — забыть и забыться. На глаза попадаются часы с ядовито-зелёными цифрами, давно сбившимися, книги, какие-то мелочи, которые уже давно скрылись под слоем пыли.        — Сукин ты сын! — Чимин, до этого стоявший спиной, резко оборачивается, срывается на хрип — от него так и пышет эмоциями: буквально настоящим огнём, который вот-вот выжжет всё вокруг дотла. И тут же теряется — смотрит растеряно, будто сам от себя этого не ожидал, и тут же оседает на пол — поджимает ноги под себя, утыкается лбом в острые коленки. Кажется маленьким-маленьким, до боли родным. Руки дёргаются неосознанно, с одной единственной задачей: забрать, защитить. Всё на инстинктах. Намджун ненавидит всё это. Ненавидит яркое солнце за окном, ненавидит эту проклятую квартиру, ненавидит Чимина. Себя тоже ненавидит.        — Сукин ты сын, — вторит самому себе Чимин дрожащим голосом, будто сам себе не верит, подбирается к Намджуну ближе, цепляется маленькими своими ладошками за его ногу, но глаз не поднимает, — ты же не можешь так поступить со мной… Не можешь…        Всхлипывает. Намджун готов разорваться на миллионы частей и не собраться обратно. Ему нечего сказать, он ничего и не говорит — только сползает на пол — ближе к Чимину — обнимает его, целует в копну рыжих волос. Хочется бесконечно извиняться, хочется вернуться далеко в прошлое и изменить каждое своё решение. Желательно — не родиться вовсе.        Чимин всхлипывает сильнее — Намджун, даже не видя его глаз, видит его слёзы. Душа его плачет тоже.        — Чимин, я… — Намджун пугается собственного голоса, где-то внутри сжимается сердце. Метка на руке горит огнём — Намджун прекрасно знает, что дальше будет только хуже. — Чимин, я люблю тебя, но…        — Не смей произносить эти слова, прошу.        И Намджун замолкает — буквально пропадает со всех радаров вселенных, вдыхает запах чужих волос, обнимает крепче, будто боится отпустить. Не слышит больше ничего — ни слов, которые так отчаянно шепчет ему Чимин, ни собственного внутреннего голоса, который буквально кричит ему «остановись» и «беги» одновременно. Он не слышит больше ничего. Мысли теряются где-то на периферии, боль с каждой секундой уменьшается пропорционально во всём теле. Намджуну даже кажется, что он умирает. Улыбка застывает на его лице прежде, чем он теряет сознание окончательно.        Последнее, что удаётся расслышать — обрывок фразы, сказанной тихим чиминовым голосом куда-то в шею Намджуну.        — Я заставлю тебя пожалеть.