Безумие в россыпи осколков

Настоящее

Она покидает Крепость-на-Перекрестке с тяжелым сердцем, то и дело оглядываясь — и постоянно обещая себе, что оборачивается в самый-самый последний раз. Узы, которые она так отчаянно пыталась разорвать, едва ли ослабли за все время, что прошло вдали от Крепости и едва ли стали менее удушающими за все те месяцы и годы, что она держалась подальше от Берега Мечей. Долг, думает Нишка отрешенно, чувствуя себя потерянной и связанной по рукам и ногам — о каких долгах она вообще может думать, она, свободная как ветер и вольная как птица? У нее никого нет, она не привязана ни к одной душе, она может делать все, что ей заблагорассудится, и брать все, что сможет унести. Она вольна прямо сейчас выбросить в канаву все обещания, которые когда-либо давала, и Келгар напрасно будет ждать ее с серебряным мечом; он будет все также бить ржавым молотом по ржавому металлу, смотреть вокруг слепыми глазами, и наверняка убедит себя в том, что Нишка просто задерживается — и однажды умрет, не дождавшись никого и ничего. Нишка медленно выдыхает, чувствуя как сжимается у нее сердце. Она ведь свободна, верно? Никто не сможет заставить ее делать что-то, чего она не хочет. В конце концов, она никому ничего не должна. А если и должна — какое кому дело? Только вот Келгар... Она нервно комкает в руке письмо. «Приходи», написал он. Она ведь могла не прийти. Могла сжечь этот поганый кусок пергамента. Могла выбросить его в ближайшую же реку. Может же прямо сейчас. Может ведь? Нишка хочет сжать пальцы, скрутить письмо в поганый маленький комок и бросить на дорогу, возможно, еще и затоптать грязными сапогами — но ее рука застывает, как сведенная судорогой, и она раздраженно щелкает хвостом, осторожно разглаживая письмо и убирая его в кармашек. Проклятье. Проклятье! Демоны и дьяволы! Когда это она стала такой беспомощной?! Она ловит себя на том, что и вправду обдумывает путь — Нишка пытается отмахнуться от идеи, но она неотступна и следует за ней, словно тень. Словно тени. Много-много теней и много-много мыслей, которые она не может стряхнуть с хвоста; ее сопротивление угасает нескоро, но все-таки угасает, и она разрешает себе хоть немного подумать. Это ведь всего лишь возможность. Маленькая, глупая возможность. Крошечная, на грани исчезающей возможность и вправду отправиться на восток, на другой край Фаэруна и искать там бесценный серебряный меч, потерянный пару лет назад. Как будто ей не хватит добычи на Западе. В конце концов, всегда можно отправиться куда-нибудь южнее, в Аткатлу или во Врата Балдура; а можно и вовсе добраться до самого Калимпорта. В Уотердипе, Городе Роскоши, можно недурно поживиться, а если ее так уж тянет на приключения, Подгорье открыто круглый год; и, если подумать, наверняка какие-то повозки идут вдоль Чионтара к Скорнубелю, а там, в Городе Караванов... Нишке ужасно хочется надавать себе по щекам, но она удерживает порыв. Хайклифф, говорит она себе. Сначала надо добраться до Хайклиффа, иначе придется ночевать в лесу и питаться чем попало — а если не повезет, она еще и наткнется на кого-нибудь страшно голодного и недружелюбного. Вот тогда Келгар и впрямь будет бессмысленно ждать ее, пока не помрет. Она невольно оборачивается на отдаляющуюся Крепость еще раз. И убыстряет шаг. Как бы ей ни хотелось, она не может перестать думать, вспоминать и прикидывать — долг, говорили хельмиты, подобен зерну, брошенному в землю по весне; если в душе человека достаточно верности, оно прорастет пышным цветом и принесет плоды исполненных обещаний. Нишка раздраженно дергает хвостом — нашла, о ком думать и кого слушать! Она никому ничего не обещала! Да, она пришла, потому что Келгар попросил, но нигде на этом дурацком куске пергамента не было написано, что, принимая его, она обязывается ехать в дремучие леса на краю света и расспрашивать там медведеподобных рашеми, не видел ли кто серебряный меч! Это письмо, а не контракт с баатезу, в конце-то концов! Возмущение ее захлебывается и разбивается, как волны о камни. Дом там, где сердце, сказала она однажды, но вот вопрос на целую счастливую монетку — где ее сердце теперь? Не то чтобы она бывала в Невервинтере так часто за последние года — да в последний раз она туда приезжала, когда мчалась из Мирабара, услышав о возвращении Ирви. Ирви. Верно, Ирви. Привычный вкус горечи, примешанный к этому имени, не стал меньше за прошедшие года, как не стало меньше и тянущее, жгучее чувство незавершенности, какое терзало ее в те дни, когда она оставляла Невервинтер Лелдону и обещала себе вернуться и взять реванш. Но у кого ей брать реванш за все, что произошло в Мерделейн? У Короля Теней? Должна ли она заявиться в те иллефарнские руины и из чистого принципа спереть какую-нибудь счастливую иллефарнскую монетку и у него тоже? Были ли у Короля Теней или Гариуса вообще какие-нибудь счастливые монетки? Да и в них ли вообще дело? Она добирается до указателя, глубоко погруженная в свои мысли. Она никогда не любила тратить время на самокопания, как никогда и не строила перегруженных и многоходовых планов; Нишка всегда верила в то, что жизнь сложна лишь для тех, кто сам ее усложняет, нагромождая бессмысленные кубики лишних мыслей поверх друг друга. Ей это ни к чему. Ей это никогда и не было нужно. Все, что ей нужно в жизни — это стащить из какого-нибудь драконьего логова или набитого всякой всячиной склада столько золота, сколько она сможет унести, построить себе надежное убежище, чтобы всегда можно было туда вернуться, зализать раны и передохнуть, и всю оставшуюся жизнь воровать лишь ради азарта и интереса, а не ради выживания. В конце концов, Крепость-на-Перекрестке мертва, а сокровища Толапсикс наверняка потрачены на крепостные стены, тракт, или попросту разворованы; зачем ей цепляться за трупы и зачем вспоминать о том, чего больше никогда не будет и о тех, кого больше нет? Раньше у Нишки никогда не было проблем с тем, чтобы двигаться дальше, отряхнув с плеч пыль прошлого и прах упущенных возможностей; не то чтобы она часто вспоминала о Лелдоне после того, как с ним и с их соперничеством было покончено. И не то чтобы она часто думала о том, какой она могла бы быть, если бы осталась с хельмитами и позволила их душеспасительным речам пропитать ее целиком. Многие воспитанные в храмах тифлинги пытались стать жрецами или попросту оставались жить при том или другом святилище, Нишка знала об этом и встречала таких не раз за все время, что жила на свете — и могла даже отчасти понять. Клеймо дьяволов и демонов стереть было нельзя, а встретиться с кем-то, похожим на тебя, было почти невозможно. Каждый воробей ищет стаю, и для этих тифлингов принадлежать к стае одного из богов было приятно и утешительно — для жрецов и паствы они не были чужими, и не были проклятыми, и редко кто смотрел на их рога или хвосты с презрением. Нишка могла бы быть такой в какой-нибудь другой жизни, но ей всегда больше хотелось свободы и движения, чем принадлежности, и ей было не так плохо одной, чтобы разменивать одно на другое. Конечно, каждый обрастает связями в своей жизни — пусть и не обязательно полезными — и Нишка не была исключением. Но хоть она могла быть хорошо расположена к Офале Шелдарсторн, перекидываться шутками с парой знакомых по давним делам стражников и быть в неплохих отношениях с одним из не таких уж блаженных жрецов Латандера, это не означало совершенно ничего. Она могла не видеть их годами, и ничего бы не изменилось. Она не попросила бы их прикрыть ее на каком-нибудь опасном деле и не позволила бы затащить себя во что-то, что не имело бы к ней отношения — во крайнем случае, она бы установила цену, которая ее бы устроила. А не гонялась бы за серебряными мечами и красными волшебными камнями за просто так. Я не собираюсь гнаться за этим чертовым мечом, говорит себе Нишка так твердо, как только может. Даже в мыслях это звучит на редкость фальшиво. Нишка решает поторговаться. Ладно, думает она. Может, я и собираюсь гоняться за серебряным мечом. Может быть. В конце концов, это же отличное приключение, разве нет? Простой воровской азарт — добраться до страшно дорогой цацки, хранящейся непонятно где и сцапать еще то, что подвернется под руку по дороге; она ведь лучшая воровка Невервинтера, так станет еще и лучшей воровкой Рашемена. Отличное будет прозвище — лучшая воровка от Востока и до Берега Мечей. Или просто очередная мертвая воровка, сунувшаяся в пасть зверю, к которому соваться не следовало. Она раздраженно выдыхает, щелкая хвостом. Хайклифф расстилается перед ней открытыми возможностями, из которых она никак не может выбрать. Если бы ее попросил кто-то другой, если бы она была кем-то другим, если бы стражники смотрели в другую сторону, если бы Лелдон, если бы Касавир, если бы Сэнд и если бы Ирви, если бы то и если бы это — и все эти хитросплетения выдуманных возможностей, как обычно, совершенно бесполезны. Она не сможет упустить этот выбор и не сможет пройти мимо него, как не сумеет и убежать, но что делать, если он ей не нравится? Она подходит ближе к морю. Когда-то, всего несколько лет назад, они отплывали из этих доков на «Двуглавом Орле», и все это было просто случайным приключением, собравшим в случайную команду случайных людей. Кто бы мог знать, думает она, облокотившись на деревянные перила. Кто бы мог представить, во что они ввязываются? И весь собрались, как для цирка: девчонка из Топей Мертвецов, дворф с неунимающимся зудом в кулаках, просветленная эльфийка-друидка, в жизни не видавшая поселения больше деревни, и... — Ты ведь тифлинг? Она быстро оборачивается, проклиная себя на все лады — подумать только, так близко подпустить кого-то, стоя спиной, что за расхандрившаяся дура! — и смотрит на темноволосого паренька, лет семнадцати-девятнадцати на вид. Он дружелюбно улыбается и поднимает руки ладонями вперед, показывая, что в них ничего нет. Еще и без перчаток. Предусмотрительный какой, думает Нишка, все еще раздраженная: будь она такой невнимательной на своих вылазках, она бы из каталажки и тюрьмы не вылезала. С другой стороны, паренек стоит так близко, что совсем беззащитен: длинный меч в ножнах на поясе быстро не выхватить, да и заклинание не успеть сплести до того, как она успеет ударить. Впрочем, Нишка слышала сдобренные байками рассказы о всяких умельцах из Кара-Тура и Тэя, которые держали под ногтями ядовитые лезвия и всаживали их так быстро, что жертва и моргнуть не успевала. А он еще и ногти не показывает. А может, они у него грязные просто. Нишка щелкает хвостом. — Возможно, — говорит она, не зная, каким дураком надо быть, чтобы спрашивать у рогатой женщины с хвостом, действительно ли она тифлинг. Впрочем, и паренек выглядит нездешним. — И куда ты отправляешься? — С чего ты взял, что я куда-то отправляюсь? — Ты смотрела на корабли. — Тогда все дети на берегу куда-то отправляются. — Ой, — паренек неуверенно моргает. — Наверное. То есть, ты никуда не плывешь? — А тебе какое дело? Он смотрит на нее растерянным карим взглядом бродячей собаки. — Я просто подумал, вдруг ты собираешься куда-то на Восток. И хотел предложить себя в попутчики. Нишка чувствует, как ее обдает холодом. — Восток?.. — Рашемен, — быстро поправляется паренек. — Я оттуда. Рашеми. Нишка не уверена, плакать ей или смеяться. Интересно, это послание от Тиморы? Или от Хельма? Это вообще послание? Какой-то знак? Или она уже придумывает себе знамения оттого, что никак не может решиться? С другой стороны, какова вероятность встретить рашеми где-то в Хайклиффе? Молчание затягивается. — Извини, — тушуется он, опуская руки. — Я просто не знаю, как бы найти кого-то, кто едет в ту сторону, и я, наверное, не очень... — Вообще-то, — говорит она, с трудом веря собственным словам. — Я собиралась наведаться в Рашемен. Есть там одно дело. — Да? — паренек выглядит радостным, как собака, которой бросили мячик. — Здорово! Мне ведь можно с тобой? Я знаю все обычаи, и ритуалы знаю, и я не буду обузой, я... — Да-да, — она фыркает, протягивая руку — в перчатке, не хватало еще, чтобы он и правда лезвие из-под ногтя вытащил. — Принят. Спим раздельно, едим вместе, расходы пополам. Я Нишка. Он пожимает ей руку: — Вельга Рандири.

Прошлое

— Ты должна ей сказать. Нишка раздраженно вздохнула, отложила в сторону хорошенькую зеленую сережку и подняла глаза на Келгара. Будучи едва ли ей по пояс, он выглядел внушительным как один из великанов горы Галадрим, и его сведенные брови не предвещали ничего хорошего. — Сказать что? — Вот уж дурой не прикидывайся. Нишка тяжело вздохнула и взяла в руки переливчатое жемчужное ожерелье. За века жизни Толапсикс накопила столько, сколько Нишка не смогла бы за всю жизнь потратить, но Нишка знала, по какой цене стоит сбывать подобные вещички и сама вызвалась их рассортировать. И припрятала пару для себя, конечно же — но это была ее честная доля! — Она сама сказала тебе, пенек, с ней все в порядке. — Конечно, с ней все в порядке, коза ты драная! Она просто больше не улыбается, вечно слушает эту хезрайку, и трясется над своим мечом, как ростовщик над золотом! Чему ж тут быть не в порядке? — И я должна с ней поговорить? — Меня она не слушает! — Так и меня не послушает! — Нишка раздраженно щелкнула хвостом и сбавила тон. — Пенек, сейчас просто такие времена. Вот подпалим хвост этому Королю Теней, и заживем. Всем несладко. Ирви наверняка и от нас уже тошно, вот и не улыбается. Келгар смотрел на нее, не отрываясь, и она, не выдержав, снова уткнулась в цацки. — Ты сама-то хоть веришь в то, что несешь? — А ты сам-то веришь в то, что стоит нам сказать «Ирви, расслабься и брось эту серебряную дрянь», и она послушает? — Попытаться-то можно! — Ты уже попытался! Келгар раздраженно засопел, и Нишка раздраженно бросила ожерелье на стол. — Чего тебе надо, пенек?! Ты дышать на меня пришел?! — Мне нужно, чтобы ты хоть раз подумала не о себе, коза ты чертова! Ирви столько для тебя сделала, а ты!.. — А я сижу тут и перебираю цацки, да! Цацки, которые пойдут на расходы для Крепости и уйдут куче людей, которых я едва знаю. Может, тебе бы тоже следовало заняться чем-то, что пойдет на пользу Крепости, а не чистить мне мозги и не искать проблем там, где их нет? — Да ты ж! — Келгар ударил руками по столешнице. — Да забудь ты про Крепость, осколки и прочую лабуду! Что-то не так тут, понимаешь? Совсем не так. Ирви такой никогда не была. Черт с ним, с Королем Теней, но она ж выглядит как мертвец. И ты правда думаешь, что Касавир просто так ушел? — Ну конечно, Ирви наверняка его прогнала, потому что он, в отличие от нее, улыбался иногда и в Западной Гавани плащик на плечи не накинул. Или прикончила его и труп прикопала под этими кустиками, которые Элани развела. Келгар, опохмелись, а? — Так ты думаешь, что он просто ушел? — Я... — Нишка запнулась. — Пенек, слушай, люди меняются. Касавир вроде никогда никому не присягал — пока с нами был, я хочу сказать. Решил он снова заделаться странствующим рыцарем и супчики беженцам разливать — его дело! Может хоть компрессы им мастерить и варенье закатывать, если ему так нравится. — Он бы так не ушел. Попрощался бы хоть. — Незачем тут прощаться. После войны встретитесь, раз ты по нему так сохнешь, что эль в глотку не лезет. Можешь пока кольца выковать. Или вот, смотри, — Нишка быстрым жестом выудила из груды драгоценностей пару белых колец. — У драконихи были — глянь, какие красивые. Себе в долю возьми. И имена ваши напиши на них, говорят, точная примета, что поженитесь. Келгар отмахнулся от колец, хмурясь, как будто разжевал лимон. — Не нравится мне это все, — сказал он тихо. — Все как-то не так. И Ирви странная, и Касавир без предупреждений ушел, и ты тут сидишь и делаешь вид, будто ничего не происходит. Нишка тяжело вздохнула и бросила кольца в общую кучу, подперев голову рукой. Наверное, Келгар был прав и надо было сказать Ирви что-то — но Ирви изменилась так, что начинала пугать одним своим неподвижным взглядом. Нишка умела чувствовать моменты, когда следовало отступить, чтобы избежать драки, и это был именно он. Наверное, это было трусливо. Скорее всего, это было трусливо. Но, в конечном итоге, какое право она имела вмешиваться? Ирви ведь сама говорила, что все хорошо, пусть даже и пялясь на свой этот серебряный меч как на святыню. Какое ей должно быть дело до того, что Нишке или Келгару не очень нравятся изменения? Нишке совсем некстати вспомнился Лелдон с его бесконечной дрожью благоговения над счастливой монеткой, и она раздраженно отогнала мысль. Это совершенно другое, сказала она себе. Нечего сравнивать какого-то одержимого своей манией превосходства придурка с каким-то вшивым золотым и Ирви Нэльтайн с древним артефактом с Планов. — Пенек, — произнесла она мягко, почти ласково. — Время сейчас и правда просто неспокойное. Вот закончится война, и можно будет с ней поговорить. И Касавир вернется. А сейчас мы будем ее понапрасну отвлекать, а у нее и так забот много. У нас будет время. Целая жизнь будет, когда мы отправим этого Короля Теней в древнюю историю, откуда он выполз, и вернемся, чтобы праздновать. Келгар молчал так долго, что она подумывала добавить что-то еще — но в конце концов лишь покачал головой и попытался улыбнуться: — Может, и дело говоришь, — проворчал он, но она уже знала, что победила. — Но не нравится мне это. Это как драку на потом откладывать, прокиснет. Нишка ответила что-то шутливое, но мысли ее уже блуждали. Келгар был в чем-то прав, но и она была в чем-то права. У них будет время, повторяла она себе как мантру, у них будет полно времени, и все будет хорошо. Война закончится, гитзерайка со всеми своими «знай» вернется на свой план, а они будут учить Ирви снова улыбаться — просто не сейчас; в конце концов, Ирви сейчас ведь такая собранная, а раньше, бывало, вечно опаздывала куда-то и забывала всякие мелочи. Такая Ирви для войны всяко полезнее, чем та, которая иногда путала тренировочные метательные ножи и боевые. После войны, твердила себе Нишка, уставившись невидящим взглядом в окно. Нужно просто дожить до конца войны. Победить Короля Теней и вернуться в Крепость-на-Перекрестке. Простой план. Простые шаги. Негде ошибаться.