Безумие в россыпи осколков

Настоящее

Жрецы каждого бога Фаэруна, и Нишка знает об этом достаточно, любят говорить о том, что стоит быть благодарным за те маленькие радости, что боги посылают на грешный Фаэрун — будь то удача перехватить свежий улов быстрее кого-то другого, улыбка красивой девушки на ярмарке, веселые танцы под музыку заезжего барда или попросту хорошая погода. Пропуская эти мелочи, говорят жрецы, можно упустить и более крупные возможности порадоваться жизни — с этим Нишка никогда и не собиралась спорить, и поэтому она может радоваться тому, что не страдает от морской болезни — пока Вельга опустошает желудок, перевалившись через борт. Все время, что они в море, он ползает между кувшином с пресной водой и бортом, передвигаясь, как паралитик. Нишке остается наблюдать либо за этим, либо за полетом орущих чаек, либо за работой моряков. Не шибко шикарные зрелища, но стоит быть благодарной и за маленькие радости. Видимо, Вельга думает также — во всяком случае, она не может придумать другой причины, по которой он ей улыбается. — Ты весь зеленый, — говорит Нишка. — А ты хмурая. — Я молюсь, чтобы нам не пришлось драться в этом море. Иначе твой найм будет последним, что я сделаю в своей жизни, и на суд Келемвора я приду круглой дурой. — Просто рашеми не место на кораблях, — бубнит Вельга, цепляясь за борт слабыми руками. — Нам место на земле. На нашей земле, и... Закончить мысль он не успевает — и, покачнувшись, снова переваливается за борт, содрогаясь всем телом. Нишка в задумчивости трет основание рога, думая о том, что парень за целый день слопал разве что несколько яблок и пару огурцов, откуда что берется? Вот ведь подобрала на свою голову, это сейчас они плывут не так далеко, всего лишь вдоль Берега Мечей, а где-то впереди маячит путь через Море Упавших Звезд. А Ирви вообще подбирала всех, кто попадался ей на пути, интересно, они бесили ее так же сильно? Поэтому ли она тогда взяла нож для писем и?.. Нишка отбрасывает мысль в сторону, как ядовитую змею. Откуда ей знать, отгоняет она ее старым заклинанием. Откуда кому-то из них знать. Ирви не оставила никаких записок, никаких подсказок, и никакая выдумка не изменит этого. Они никогда не узнают. Она запускает зубы в яблоко, едва ли чувствуя вкус, мысли ее, вопреки стараниям, уносятся по спирали, и ей некуда от них бежать на корабле; ты обещала, колотится в ее голове, ты обещала, что вы поговорите с Ирви после войны, что все будет хорошо. Но это не моя вина, возражает себе Нишка, Ирви пропала, если бы она была здесь, если бы она была в руинах, мы с Келгаром бы обязательно... Это ведь мы выкапывали остальных, думает Нишка, и, несмотря на солнечный день, ее пробирает ледяной дрожью. Это они двое, ухитрившиеся выжить под обвалом, ворочали камни, сбивая пальцы в кровь, бормоча бессвязные молитвы и глотая целебные зелья, которыми так предусмотрительно запаслись в Крепости перед тем как отправляться в Мерделейн. Это они отскребали от камней то, что осталось от Элани и Кары, это они нашли руку Гробнара — единственное, что уцелело — это они туго бинтовали сломанные кости бессознательного Сэнда, это им пришлось смотреть и искать, это они... Нишка запрокидывает голову, чувствуя подступающую тошноту. Это не их вина, твердит она себе. Они сделали все, что могли. Пусть они не поговорили с Ирви до Мерделейн, пусть Келгар в одиночку не смог убедить ее — но это не была их вина, ничего из этого не было их виной, если бы они могли, они бы спасли всех, это не их вина! — Тебе плохо? — слышит она встревоженный голос Вельги. Хотела бы она сказать нет. Но при воспоминаниях о крови на серых камнях Нишке действительно становится плохо. Кого-то они так и не нашли — дьяволы знают, в какие ады и планы провалились Зджаэв и Аммон Джерро, но и бесы с ними. А вот остальные... — Тебе помочь? — слышит она голос Вельги куда ближе, но не открывает глаз. Интересно, сколько ползков ему понадобилось, чтобы оказаться так близко? — Нет, — выдавливает она с усилием. — Просто съела что-то. Пройдет. Тошнота отступает, оставляя после себя нехорошую, больную слабость. Нишка не любит вспоминать о Мерделейн, не любит вспоминать о Западной Гавани, но, как привязанная к хвосту погремушка, память никогда не оставляет ее в покое и, притаившись за углом, лишь ждет случая вцепиться в горло. Нишка исчертила своими следами едва ли не все Побережье Мечей и забиралась вглубь континента, но все равно порой просыпалась от кошмаров и от возвращающихся воспоминаний, от иллюзорного запаха теней, перебивающего даже запах ее проклятого наследия, и от воображаемого звука грохочущих над головой камней. Могла ли Ирви избавить ее от этого? Не потому ли она бежала в Крепость-на-Перекрестке тогда — потому что надеялась на то, что присутствие Ирви все изменит? Не потому ли Ирви?.. Хватит, говорит она себе, растирая виски. Что толку копаться в прошлом? Нет там никаких ответов. Никогда не было. — Ты давно был в Рашемене? — спрашивает она, чтобы хоть как-то отвлечься. Вельга, тяжело дышащий, переводит на нее взгляд: — Года два назад. А что? — Слышал что-нибудь про серебряный меч? Глаза Вельги расширяются: — Меч?.. Вот уж точно знамение от богов она подцепила в Хайклиффе. — Меч, — кивает она. — И что-то мне подсказывает, что слышал. — Ну, может, и слышал, — неуверенно мямлит Вельга. — Просто... — Просто что? — Слухи всякие. Сказки. — И в этих сказках говорится, где сейчас серебряный меч? — Я... — Вельга мнется, ухитряясь выглядеть неловко даже будучи бледно-зеленым и цепляясь за борт. — Я не знаю, — и тут же добавляет, почти панически. — Но у меня в Рашемене есть один друг, он наверняка знает. Он шаман, разговаривает с духами. И он наверняка слышал много легенд. И... — Живет в большом доме? Его похищал какой-нибудь отбитый волшебник, которому нужна информация о древнем ритуале, чтобы стать нежитью? Он болтает с собой целыми днями? Вельга смотрит на нее растерянными глазами потерявшейся курицы. — Нет, — он чуть хмурится. — У тебя есть такой друг в Рашемене? Который... Который, ну, живет в большом доме и все остальное? — Нет. — А, — произносит он неуверенно. — Понятно. «Понятно» не звучит так, как будто Вельге хоть что-то понятно. Нишка замечает, как он косится на нее, но решает ничего не говорить и просто посмотреть, как быстро любопытство в нем пересилит неуверенность. Вот уж по кому видно, что он на Побережье Мечей ни разу не был, так это по Вельге — он вечно выглядит как заблудившийся в городе олень, сшибший рогами не одну вывеску. — Так... кто тогда этот человек? — спрашивает он после еще нескольких минут тяжелого дыхания и борьбы с тошнотой; Нишка уверена, что не блюет он просто потому, что уже нечем, и остались только сдавливающие горло спазмы. У нее тоже такое было. — Который... которого похищал какой-то волшебник. Ты сказала. — Да есть один, — отвечает она, не зная, зачем вообще спрашивала. Думать об Алданоне — это думать об осколках, Ирви, Гробнаре и Шандре; ей и без того хватает тяжелых мыслей. — Живет в Невервинтере. Славный старичок на самом деле. — О, — отвечает он тихо. — Хорошо. Они молчат. Нишка запрокидывает голову и закрывает глаза. Что ж, у нее есть хоть какой-то план. Она плывет в Рашемен с настоящим рашеми, который знает какого-то шамана, который может знать, где серебряный меч Гит, который Ирви вроде как там сама и оставила и который Келгар попросил Нишку принести в Крепость-на-Перекрестке. В доме, который построил Ао. Но могла ли Ирви и вправду оставить там меч, на который она никак не могла надышаться? Может быть, из-за того, что у нее больше не было меча, Ирви и?.. — У тебя есть хоть кто-то знакомый на Западе? — спрашивает она, пытаясь отвлечься. Вельга чуть хмурится: — Нет. Не то чтобы. А надо? — Кого-то из караванщиков бы неплохо. Ты же как-то добрался до Хайклиффа. — А, это, — он задумывается. — Знаю. Но они просто меня в наемники брали. И они вроде как возвращались откуда-то в Кара-Тур, сказали, что идут по Золотому Пути, — Вельга поджимает губы. — Но я так и не понял, где этот Золотой Путь, и я думал добраться только до Берега Мечей, так что я просто остановился немного раньше, и вот, в общем-то... — И вот ты остановился на Побережье Мечей и решил просто развернуться и отправиться обратно в Рашемен? — Нет, — хмурится Вельга. — Не сразу. Совсем не сразу. Я побыл тут какое-то время, но все такое шумное, и духов нет, и я не очень схожусь с кем-то, и порой меня надували, и я решил, что, может быть, надо вернуться. — Везде надувают. — Не везде, — возражает он убежденно. — В Рашемене духи наказывают тех, кто обманывает. Нишка пожимает плечами. Конечно, духи наказывают, фыркает она про себя. А на Побережье Мечей, если ты воруешь, к тебе во сне обязательно явится сам Тир и укоризненно помашет отрезанной рукой. говоря, что и с тобой так же будет, если ты завтра же не встанешь на праведный путь. А если ты не перестаешь воровать, то он плачет по тебе слепыми глазами. Видно, сказки везде горазды рассказывать. — Ладно, если в Рашемене все такие честные, ты с чего решил рвануть через полмира? Посмотреть, если ли земля честнее? — Нет, я... — Вельга мнется, выглядя неуютно. — Это обязательно. Для всех, кто достиг возраста. Дажемма. Ты отправляешься за пределы Рашемена и смотришь на мир, вот. Так все делают. Потом возвращаешься. — А если тебя по дороге украдут в рабство или прирежут? — Ну, тогда ты не возвращаешься. — Да ты умнее архимага, как я погляжу. — Обычно возвращаются, — упирается Вельга. — А если кто не хочет, то может не возвращаться и жить где-то еще. — И как вы узнаете, если они правда решили жить где-то еще, а не просто умерли где-то еще? Вельга задумывается. — Не знаю, — признается он в конце концов. — Может быть, хатран гадают как-то. Я не очень много в этом понимаю. — Сразу видно знатока традиций, который мне обузой не будет. — Я знаю традиции, — возражает Вельга. — Я просто не всегда знаю, что будет, если им не следовать. Ну и что мне с тобой делать, хочет спросить Нишка, но лишь пожимает плечами. Нашла на что жаловаться, лучше скажи спасибо, что у тебя есть живой указатель, который еще и про Рашемен может рассказывать, и мечом помахать. Леди Удачи тебе и так отсыпала везения прямо в начале пути, а тебе все мало. — Как этого твоего друга зовут хоть? — спрашивает она, вновь запрокидывая голову и закрывая глаза. Вопреки ее ожиданиям, Вельга отвечает не сразу — наверняка спазмы снова горло сдавили, думает Нишка. — Ганнаев, — говорит он в конце концов. Голос у него чуть тише, чем был. — Ганн-из-грез.

Прошлое

— Ты здесь одна, — сказал Гариус будничным тоном в сотый раз разделывавшего лягушку равнодушного исследователя, пока Нишка, корчась, захлебывалась собственной кровью. — Нечего играть в героя. Нишка никогда и не стремилась играть в героев. Ее дело во всяких героических историях было маленьким — появиться в паре глав, спереть что-нибудь ценное и убраться восвояси; она не для того убегала от хельмитов, чтобы разбрасываться собственной жизнью ради каких-то идей или подвигов. Нишка умела рисковать — но ради чего-то стоящего, и желательно стоящего сотню или больше золотых. Так как же так вышло, что именно она оказалась здесь? Как так вышло, что весь ее план полетел к демонам и дьяволам? Держаться плана было бы так легко, будь они вместе — в конце концов, это был элементарный план, простой и понятный. Нишка могла бы прятаться за другими, могла бы помогать остальным и прикрывать им спину вместо того, чтобы лежать на серых иллефарнских камнях и смотреть на объятый синим пламенем череп. Кости Нишке выворачивала древняя магия, переплетенная с ее собственной кровью, в голове гудело и звенело так, словно она стояла под качающимся церковным колоколом, и, хоть Гариус был так близко, что она могла достать до него одним прыжком — она едва ли могла пошевелиться от боли. Он даже не удосужился забрать у нее оружие: Коготь все еще был в ножнах за ее поясом, и ей бы хватило всего пары движений для того, чтобы достать кинжал и в прыжке воткнуть его Гариусу куда придется; но Нишка едва могла дышать от боли, пальцы горели и пульсировали так, словно он раздробил их ногой или молотком, и каждый вдох отдавался таким спазмом, словно ей переломали ребра. Но Гариус не ломал ей ничего. Он только смотрел своими мертвыми глазами, и его голос, кажется, звучал только в ее голове, волной боли отдаваясь от стенок ее черепа: — Кто ты в темноте, тифлинг? Что ты такое в темноте? Она не понимала вопроса, и не знала ответа, и не могла сказать ничего. Нишка пыталась найти хоть какие-то слова, хоть какие-то мольбы — но слова рассыпались, а горло сжималось от боли. Уши ее резал надрывный, дикий скулеж — и Нишка не сразу поняла, что это ее собственный голос и ее собственные животные крики. — Что ты такое? — спрашивал Гариус раз за разом, пока кровь закипала у нее в жилах, и Нишка бессмысленно цеплялась за камень древнего иллефарнского святилища, пытаясь то ли отползти хоть куда-то, то ли попросту попытаться отрезвить себя болью, заглушить одну пытку другой. Она видела, как ее ломаются ее ногти, застревая в расщелинах, и видела обнаженное мясо, но не могла почувствовать этого. Она открыла рот, но вместо слов из нее вырвался лишь кровавый кашель — крича, она сорвала горло, но перестать выть не могла. — Эксперимент? — спросил Гариус безучастно, и на мгновение боль отпустила ее. Нишка свернулась в комок, дрожа от холода и ужаса, пытаясь урвать как можно больше драгоценных мгновений свободного дыхания. — Скрещивание? Он ждал ответа; она чувствовала, как взгляд его немертвых глаз бродит по ее телу — но ответов у нее не было. Нишка нервно облизнула губы прокушенным языком — не замечая, что лишь смачивает их перемешанной со слюной кровью — пытаясь придумать хоть что-то, что угодно, что она могла бы сказать, что угодно, чтобы боль не вернулась — но голова ее была пуста, а ее мысли смешались в панике и слиплись, как тухлая рыба. Застывший череп не поменял своего выражения, но она почувствовала, что Гариус недоволен ее молчанием, и выпалила первое, что пришло в голову: — Хельмиты! Я росла в храме! Я!.. Ответ был неправильным, и она поняла это сразу же — боль вновь впилась в ее кости острыми жужжащими иглами; Нишка засипела, изворачиваясь и хрипя, бессмысленно лупя по каменным плитам пола хвостом. У нее не было ответов. И шансов у нее тоже не было. — Ты умрешь здесь одна, — сказал Гариус задумчиво. — Захлебнешься кровью, или тени сожрут тебя живьем. Или, возможно, стоит отдать тебя вампирам — они никогда не бывают сытыми. Боль стала чуть тише — но страх поднялся в Нишке удушающей волной, и она почувствовала, как ее бьет дрожь. — Или же, — продолжил Гариус не менее задумчиво. — Мы можем перейти к сотрудничеству. И можем выяснить, что же ты такое. Разве тебе не любопытно? Отпусти меня, хотела проскулить Нишка, но язык перестал ее слушаться. Пожалуйста, отпусти меня, пожалуйста, я не хочу умирать, я не хочу умирать здесь. Тимора, прошу, я хочу выжить, я хочу выбраться. — Я расскажу, — выпалила она в ту же секунду, как боль разжала свои стальные тиски. — Я все расскажу. Я... — Приступай, — милостиво обронил Гариус, и Нишка почувствовала, как к ее горлу снова подступает вопль. Ирви, подумала она, цепляясь за мысль как за соломинку; Ирви и остальные, они меня не бросят, они найдут это место. Надо только продержаться. Тимора, пожалуйста, дай мне удачи продержаться. Дай им удачи найти меня до того, как я потеряю рассудок. Дай им... — Выросла в храме, — сказала Нишка быстро — так быстро, как только могла протолкнуть слова сквозь горло, чтобы не завопить. Нет, сказала она себе, нет, нельзя кричать. Надо говорить, и говорить много. Она едва ли понимала, что лепечет — что-то про хельмитов, про дьяволов и демонов, про первую украденную с кухни булочку, с яблочным повидлом; она говорила про большой город и про Мефазма и про Невервинтер и, пока ее язык выговаривал слова, Нишка прислушивалась, но не слышала ничего. Только бы дождаться их, билось у нее в голове, и она невольно вспомнила Шандру Джерро — думала ли Шандра точно так же, стоя перед Аммоном? Думала ли Шандра о том, что нужно лишь немного продержаться, и друзья отыщут ее, спасут и исцелят? Верила ли в это? Может, надеялась до последнего момента? Они ведь даже ее еще не остывшее от дьявольского огня тело не забрали. Будет ли у кого время забирать тело самой Нишки, если она здесь умрет? Или она и после смерти останется здесь, в Мерделейн? Станет ли она одной из теней? Или Гариус отдаст ее вампирам, и кто-нибудь из них искусает ее до смерти или превратит в подобие себя? Убьет ли ее тогда Ирви? Убьет ли она ее серебряным мечом? Нишка почувствовала, как ужас нарастает в ней, и заставила себя дышать ровно. Простые шаги, приказала она себе, держись за простые шаги. Тебе нужно только продержаться еще чуть-чуть. Они уже близко. Они точно близко. Еще пара минут — и ты услышишь звон осколков. Услышишь их голоса. Еще немного. — Следопыт, — вдруг оборвал ее Гариус. — Тот, что открыл ворота. Где он? — Умер, — магическая боль сжала ее горло, и Нишка быстро поправилась. — Убит. Она... — Носительница Осколка? — спросил Гариус тем тоном, что не требовал ответа, но Нишка все равно кивнула: — Да. — Продолжай. Она говорила и говорила — про Западную Гавань, про Скаймиррор, про то, какой была Крепость-на-Перекрестке когда они впервые явились туда; про Аммона Джерро, про Гробнара, про Келгара и клан Айронфистов. Она старательно описывала любую чушь, пришедшую ей в голову, вслушиваясь в мертвую тишину Мерделейн, взглядываясь в сгустившиеся тени. Ей показалось, что она услышала что-то — то ли звон, то ли что-то похожее — но тут Гариус оборвал ее на полуслове. — Однако ты ничего не знаешь про своих родителей, — Нишке показалось, что она услышала в его голосе разочарование, и волосы по всему ее телу стали дыбом. — Про свою кровь. Про себя. Он наклонил голову набок и добавил. — Жаль. Они не успеют прийти за мной, осознала Нишка, и неожиданно ее охватило жуткое, неестественное спокойствие. Их еще нет здесь, и она даже не слышит их шагов, а у нее нет ничего, что она может сказать Гариусу, чтобы потянуть время. Вот и все. Закончилась ее песенка за горсть сворованных монет. И вправду, умрет она так же, как и Шандра. Нишка медленно выдохнула, готовясь к прыжку. Все ее припасы вроде алхимического огня или святой воды остались в потерянной сумке, но она была бы плохой воровкой, если бы не держала совсем никаких козырей в рукаве; интересно, подумала она отрешенно, какой этот огонь на черепе Гариуса на ощупь? Обожжет он ее или нет? Ну, у нее есть другой огонь, настоящий. Она нащупала петлю под своим наручем и ослабила ее, чувствуя холод клинка, упавшего ей в руку. Совсем крошечный, подумала Нишка. Ну и пусть. Сделает хоть что-то перед своей смертью. Если Келемвор разрешит, еще и плюнет на остывший череп Гариуса перед тем, как уходить на план Фугу. Она собрала все силы для броска, и метнула кукри на резком выдохе, чувствуя, как ее тело коченеет, накрепко связанное заклинанием. Лезвие вспыхнуло неугасимым огнем в воздухе, но Гариус даже не вздрогнул, когда оно вошло в основание его черепа; Нишка, не в силах пошевелиться, смотрела на то, как он дергает рукоять, как кукри поддается и выскальзывает из кости с мерзким хрустом, как череп затягивается, как исчезают и паутина трещин, и отверстие от лезвия. Гариус взглянул на нее, подошел ближе, и Нишка вдруг осознала — он ведь еще не узнал ответов, а такие, как Гариус, никогда не останавливаются, пока не выведают все тайны, что им нужны. Конечно, он не убьет ее. Он не убьет ее сейчас. — Ты вынуждаешь меня, — сказал Гариус задумчиво и, если бы не заклинание, она бы закричала. Если бы не заклинание, она бы кричала и потом — когда Гариус с терпением и бесстрастием ученого мага исследовал и изучал ее тем же самым кукри, что она метнула в него. Такие маги, как он, не любили, когда что-то им мешает — крики, стоны, причитания или бесконтрольные конвульсии; лусканец, бессвязно вспыхнуло в ее голове на мгновение, посреди агонии и смутного, но различимого, на грани слуха, серебряного звона. Вспыхнуло — и погасло.