От меня не сбежать

Сначала он даже не мог вспомнить, кто такой Билл, но после до него дошло. Диппер стоял ни живой, ни мёртвый. Краснота с лица спала, как будто её вообще не было, зато на её место пришёл бледный цвет. Мёртвенно-бледный. Голова начала резко кружиться, как после катания на Чёртовом Колесе, ноги подкосились, и он чуть было не упал в кресло, которое стояло неподалёку. Дип не чувствовал ни ног, ни рук, только сердце в его груди билось, словно заведённый кролик, и этот стук отдавался в его ушах глухими раскатами грома. — То есть как на свободе? — Пайнс еле мог передвигать языком. Казалось, всё тело у него онемело, стало мёртвым и бесчувственным. Если бы в него выстрелили, то он бы не почувствовал ни боли, ни горячей крови, которая стекала бы по его телу. В его голове была только эта страшная мысль. Он жив. Он жив… Жив… Самый страшный кошмар Диппера стал реальностью. — Вот так, — Пасифика пожала плечами. Слишком равнодушно. Ну конечно, эту девчонку всегда волновала исключительно собственная безопасность. И всё же, какой мерзкой, отвратительной стервой она была, такой она и осталась. Разумеется, она изменилась, вот только поменялась в ней её наружная шкура, а внутренности такие же гнилые, как и раньше. Диппер был слишком шокирован. Неестественное поведение Нортвест, которое плавно переходило в совершенно естественный эгоизм, побег Билла, и всё это вертелось у него в голове, одна мысль за другой, как заведённая шарманка крутит одну и ту же мелодию. Пару минут назад он был удивлён, и это было даже приятно, но сейчас это была та же сила, только с огромным отрицательным знаком. — Весь город узнал это от друзей Вэнди Кордрой. Я, вообще-то, не знаю подробностей, но в момент, когда испуганный Томпсон кричал на всю улицу, что статуя демона исчезла, я как раз была там и всё слышала. Это случилось не так давно — всего за пару дней до вашего с сестрой приезда. — Почему… почему нам никто не сказал ни слова? — его голос так дрожал, что со стороны он походил на беззащитного барашка, но парень даже не старался сделать его хоть чуточку уверенней. Дипперу было очень страшно. Так страшно, что казалось, кровь вытекает из него по невидимым трубкам, все внутренности сжимаются до размеров вишнёвой косточки — их можно было положить в спичечный коробок и унести с собой. От этого страха замораживалась душа. Та самая душа, которая чувствовала мельчайший порез, оставленный человеком, та самая, которая испытывала большую боль, нежели глупое тело, подверженное обману. Когда Дип был ребёнком, ничего не казалось настолько страшным, что могло заморозить его мир. Он не понимал тех ужасов, которые подсовывала ему жизнь, всё для него было лишь глупым приключением, в конце которого его обязательно ждала победа и награда. Раньше он мог, не думая, кинуться в самое пекло битвы, врезать как следует злодею и уйти победителем. А теперь он даже представить не мог, что ему делать. Просто удивительно, что Форд даже слова не обронил по этому поводу. Они столько часов вместе просидели в этом чёртовом бункере, и когда вылезали оттуда, то Диппу казалось, что грёбаные солнечные лучи прожигают его сетчатку насквозь, что его изголодавшийся желудок сейчас свернётся узлом, что его тяжёлые сонные веки станут железными, и Диппер согнётся под их весом. Он отдавал каждую свою частичку мозга, чтобы помочь построить ту штуку, название которой Форд даже не соизволил сообщить ему. Он отдавал каждый свой свободный час, чтобы помочь дяде. Он тратил своё последнее нормальное лето, в которое он ещё мог отдохнуть, не готовясь каждую херову ночь к поступлению в университет, не проводя бесконечные минуты за подготовкой к экзаменам, чтобы защитить диплом и собственной кровью отмыть каждый балл для поступления. Он отдавал каждую, по сути, бесполезную мелочь, чтобы помочь. Он отдавал всё, на что он был способен, чтобы заработать его доверие, а этот старик даже не сказал ему правду. Не сказал такую важную правду. Это было обидно. Это было просто охренеть как обидно. — Диппер, твоя сестра в порядке? Неожиданная реплика Пасифики вывела мальчика из раздумий, но он даже не знал, стоит ли отвечать ей или лучше промолчать. Последнее, что он сейчас хотел — это взаимодействовать с людьми, в особенности с ней. — Я не знаю, — быстро бросил он, проводя рукой по волосам, и в этот момент в его мозгах что-то щёлкнуло. «Мэйбл!» Он совсем забыл про неё, хотя собирался извиниться. Теперь и это было его проблемой. «Как можно в один день вляпаться во столько неприятностей?» — плыло у Диппа в голове. Но его никак не оставлял вопрос Пасифики. «Твоя сестра в порядке?» Неужели ей вдруг стало интересно, как там поживает Мэйбл? Может, она задумала какую-нибудь гадость и теперь через Диппера пытается подобраться к ней поближе? Этого он не допустит, даже закинув всё, что было этим вечером, далеко в ящик. Диппер был уверен в своём предположении, но всё же решил переспросить: — А что? — Пайнс, ты и впрямь сегодня туго соображаешь. Я говорю тебе, что, возможно, прямо сейчас по улицам разгуливает демон, а ты даже не знаешь, что с твоей семьёй. Да уж, тут она была бесконечно права. Она была так права, что у юноши резко ударило сердце, мозг тут же включился и начал активную работу. Он кретин! Мэйбл собиралась сегодня в лес. Лес! Где обычно любят отсиживаться демоны перед битвами и войнами? — Ну разумеется, в лесу… — он протянул это вслух, но даже не заметил. Ни это, ни реакцию собеседницы. Мальчик выскочил из особняка как ошпаренный и побежал домой. Так быстро Диппер ещё никогда не бегал.

***

Мэйбл не находила покоя ни в чём. Сбежав из дома, она прямиком направилась в лес. Слёзы поливали, словно тот двухдневный дождь, не желая останавливаться, и из-за них глаза ничего не видели, поэтому девушка даже не заметила, как заблудилась. Это даже хорошо — сейчас Мэй не хотела видеть ни единого человека вокруг себя, уж тем более Диппера. Она наткнулась на какой-то пенёк — скорее всего, это была срубленная ёлка — и уселась на него, утирая лицо рукавами свитера. Он наговорил столько мерзости, но даже не остановил её, когда девочка поспешно скрылась. Он даже не пытался извиниться. Он бездействовал. Это было до боли ужасно, и каждый раз, когда в голове прокручивалась фраза «ты глупая», новая порция слёз показывалась на глазах Пайнс. Как он мог такое сказать? Раньше Диппер говорил, что быть глупой не так уж и плохо, но, видимо, её брат давно так не считает. Быть глупой, в его понимании, это плохо. Это не просто плохо, это — низ человеческой сущности. Ну, конечно, ему виднее — будущему доктору всех наук мира! Разумеется, он же такой умный и серьёзный, он всегда всё знает, его учёность просто какая-то божественная! Лучший ученик школы! Лучший парень во всём городе! Лучший ребёнок в мире! Он даже не знает, как нужно вести себя с девушкой! Он совершенно ничего не смыслит в любви, потому что никогда никого не любил, и даже чувства к Вэнди были лишь обычной симпатией. Очень сильной симпатией, но Мэйбл видела, что никакая это не любовь. Она старалась поддерживать брата, помочь ему, но понимала, что ни единого шанса у Диппера нет. Он просто холодный кусок камня, и сердце у него такое же — каменное. В этом она уже успела убедиться. Парень показал свою сторону, которую скрывал, и Мэйбл была сильно расстроена. Нет, скорее, разочарована. Она не знает этого человека. Она не знает того Диппера, который рычит, словно цепной пёс, словно дьявольское отродье. Она знает ёлочку. Диппера, который постоянно носил эту дурацкую кепку с ёлкой. А теперь её нет. Ни кепки, ни ёлки. Ни брата. Но если посмотреть с другой стороны, то да, он прав. Он слишком прав. Мэйбл и правда глупая. Глупая идиотка, которая воображает, будто ей всё ещё двенадцать. Будто она всё ещё может есть сладкое килограммами. Будто она может не думать ни о чём, кроме мальчишек и одежды. Это не так, и в глубине души Мэй понимала это. Понимала, но боялась признать. Она боялась взрослых, их грубости, их жестокости, их странных привычек и манер. Их страшной мании к власти, их одержимости деньгами. Их отношений с детьми. Они не понимали их, они сравнивали их с другими, они делали им больно. В попытках помочь, они убивали детей. Они принимали решения за них, они не давали им право выбора, они заставляли их делать то, чего совсем не хочется. Они всегда думали, что правы, но это было с точностью наоборот. Взрослые превращали детей в таких же бездушных монстров, как и они сами. Взрослые навязывали детям свои интересы, устанавливали в их жизни свои правила и заставляли детей жить и мириться с ними. Они требовали любви, но в ответ получали только ненависть. Они думали, что спасают, но они убивали. Этого боялась Мэйбл. Боялась стать убийцей чужой души. Она боялась стать такой. Боялась стать взрослой. Она была не готова к этому. Но осознание неизбежности вводило Пайнс в уныние. В чёртово бесконечное уныние. Ковыряясь в своих мыслях, девушка не заметила, как быстро настал вечер. Он был прекрасен, но он совсем не соответствовал тому, что творилось у Мэйбл в душе. Она была разбита, она была эмоционально истощена, и, казалось, она выплакала годовой запас слёз. Честно, она впервые в жизни чувствовала себя так. Так пусто. Эмоций практически не осталось, и от этого наступала пустота, но вот голова у девочки была тяжёлой. Слишком много мыслей. Слишком много дум. Хотелось выговориться и получить совет, вот только не было никого, кому бы она могла рассказать то, что тревожит. Её не поймут. Её назовут глупой. Ей просто скажут, что это ненадолго, временно, что это мелкие проблемы, по сравнению, например, с долгами по оплате налогов. А потом они посоветуют не забивать себе голову всякой чушью и понадеются, что действительно помогли этой дурочке избавиться от проблем, и она снова будет прыгать и скакать как «сивка-бурка». Только никто так и не поймёт, что любая проблема — это проблема, и для любой проблемы должно быть решение. Поссорилась с другом — это проблема. Тебя назвали глупой — это проблема. Ты чего-то боишься — это тоже проблема. И только подростки понимают это. Понимают, потому что испытывают те же самые чувства, находясь в тех же «мелких» проблемках. И никому, кроме подрастающего поколения, таких чувств не испытать — взрослые переросли этот «проблемный» период, а дети только начинают узнавать его. Так было всегда. И так будет всегда. И раз Мэйбл понимает эти проблемы, раз она чувствует душевную боль, то она смело может назвать себя «подростком». Раньше это понятие ассоциировалось у Мэй только с возрастом — тринадцать лет, — но теперь она чувствовала, что это значит по-настоящему. Вместо игрушек — проблемы, вместо веснушек — прыщи. Она встала с пня и направилась домой. Солнце садилось, а дядя Стэн и дядя Форд не разрешали гулять в лесу допоздна. В этом году они были какие-то дёрганые, даже Диппер это заметил. Туда — нельзя. Сюда — тоже нельзя. «Не ходите поодиночке, постоянно будьте вместе!» Гравити фолз — это не Калифорния, тут каждый камень тебя знает, что может случиться? Девушка, наконец, выбрела на знакомую тропинку — если углубляться по ней дальше в лес, то можно прийти в логово единорогов, а если идти в противоположном направлении, то сразу придёшь к Хижине Чудес. Мэйбл целый день была в раздумьях, но всё же решила простить брата и извиниться самой. Всё-таки, она была виновата во всём — если бы она не полезла к Дипперу в то время, как он делает работу, то этой дурацкой ссоры бы не произошло. Не стоило отвлекать его — Дип хочет поступить в лучший университет Америки, и из-за этого он постоянно серьёзный. Серьёзный и взрослый. За парой сосен показалась Хижина Чудес. Машина дяди Форда уже стояла на месте, что говорило о том, что мужчина уже дома. Если не поторопиться сейчас, то он будет ругаться… Ну вот, стоило только подумать о Форде, как на пороге дома тут же показался и Форд, и Стэн, и даже Диппер, который нёсся со стороны города как угорелый. Видимо, где-то и впрямь случился пожар, потому что на лице брата Мэйбл читала ужас. Мальчик добежал до дома и начал яростно трясти Форда, что-то громко ему говоря. Он кричал, но Мэйбл так и не смогла понять, что именно. Затем Стэн отцепил внука от своего брата, встряхнул его и указал в сторону леса — прямо на девочку, которая спокойным шагом направлялась домой. Её лицо было грустным, но не таким, чтобы очень, а красные пятна на щеках говорили, что она провела не самый лучший день в своей жизни. Диппер перевёл испуганный взгляд туда, куда тыкал дядя, и бросился к сестре. Она была ещё достаточно далеко, но он бежал, не останавливаясь. — Мэйбл! С тобой всё в порядке? — кричал он, немного замедляя бег и в конце вовсе останавливаясь на месте, пытаясь отдышаться. Лёгкие и горло горели, сердце не переставало стучать — Дип никогда бы не довёл себя до такого состояния — состояния, практически предсмертного; состояния, когда ты не можешь вдохнуть даже единственного кубического миллиметра воздуха. Ты задыхаешься, но продолжаешь говорить. Это состояние страха. Страх движет тобой, побуждая на поступки невероятные, дикие, практически бессмысленные и бездумные. Парень боялся за неё, и он готов был уничтожить себя, стереть в порошок. Он был слишком виноват, и если бы с ней случилось что-нибудь плохое — он бы не простил себе. Никогда бы в жизни не простил. — Неужто тебе интересно? — Мэйбл прищурила глаза, посмотрела брата с подозрением и тоже остановилась. — Может, ты хочешь попросить прощение? — Да, я… — Диппер никак не мог привести дыхание в норму. Он, казалось, совсем разучился дышать, ему доставляло это адскую боль, и сейчас Диппер думал, что без дыхания жить не так уж и плохо. Только на долго его не хватало — он никогда не умел задерживать воздух надолго, — ему приходилось вновь взаимодействовать с воздухом, снова получать заслуженную порцию боли. — Прости меня, Мэйбл… И вдруг, словно из ниоткуда, словно из воздуха, который, казалось Дипперу, пропитан ядом, появилась дыра. Дыра, из которой когда-то давно Билл вылез, чтобы испортить жизнь каждого члена семьи Пайнс. Эта дыра… прямо за спиной девочки. — О нет… — Мэйбл всё ещё обиженно смотрела на Диппера, даже не замечая, что у неё за спиной открывается портал в другую вселенную. — Мэй… — Диппер указал туда пальцем, хотел, чтобы она повернулась и бежала, но она продолжала смотреть на него, сложив руки на груди, но только когда она начала разбирать в его взгляде страх; только когда она увидела, как трясётся его рука; только когда она поняла, что он пытается ей что-то показать, только тогда она повернулась назад. Внутри всё сжалось от холодного ветра и ещё более холодного страха. Она была такой чёрной, такой бесконечно-космической, такой красивой и завораживающей, и от этого ещё сильнее вводило в страх. В ужас. Внутри всё разрывало, кричало, молило о пощаде, но Мэй даже не сдвинулась с места. Она не могла. Эта дьявольская дыра просто затягивала своими вечными звёздами, похожими на безграничное неисчерпаемое море, в которое хотелось окунуться с головой. Захлебнуться в нём. Потерять рассудок и потерять жизнь. — Мэйбл, беги! — до её слуха долетел крик Диппера. «Беги!». Это был её собственный рассудок. Нужно его слушаться, нужно бежать! Девочка рванула в сторону Хижины, где оба дяди стояли с лицами неживых людей — мёртвых людей. Она бежала быстро, так быстро, насколько позволяли её возможности. Она бежала к Дипперу, который протягивал ей руки, забыв о собственной боли, забыв о своих лёгких, которые нещадно жгло. Он тянул ей руки. Он ждал её. Он не убегал, а стоял на месте. Но между ними было так много метров. Большое расстояние, которое Мэйбл должна была осилить. И у неё получилось. Почти получилось. Она могла бы уже добраться до Диппера, если бы не запнулась о корень дерева, который торчал из земли. Из-за огромной скорости, которую ей удалось развить, девочка упала и ещё пару метров протащилась по земле. Боль тут же ударила в её левую руку, колени саднило и, определенно точно, они кровоточили. Левой щеке тоже досталось — она, на пару с коленями, проехала по земле, за что и получила свою долю боли. — О нет! — Диппер бросился к сестре, но он не успел. Из бесконечности показался Билл. Этот дьявол нисколько не изменился: всё та же треугольная форма, которая не раз снилась в кошмарах юноши. Из-за этого он ненавидел геометрию. Жёлтый, словно яркое золото, цвет, который напоминал солнце, нещадно палящее в середине июля. Диппер ненавидел июль. Его единственный глаз, которым он видел всё. Всё до последней пылинки, валяющейся в глубине человеческой души. Всё, даже самую маленькую ложь. Это был всё тот же демон, уничтожающий людские чувства. Это всё тот же Билл. И сейчас он тянул девочку к себе. Диппер пытался схватить сестру за руку, но ему не хватило каких-то пары шагов. Каких-то чёртовых пары шагов. Он не успел схватить её. Он не успел спасти Мэйбл. Тем временем Мэйбл не могла противиться волшебству демона: её затягивало туда, в эту дыру, состоящую из холодных звёзд и разбитых сердец. Туда, где жили монстры, и не существовало солнца. Ей не хотелось, но Пайнс даже вскрикнуть не могла, хотя всё внутри у неё разрывало от безмолвного крика. Она отключилась, но перед тем, как её охватила жгучая, потерянная темнота, девочка услышала только одну фразу, сказанную Биллом так громко, что его холодный, но в то же время насмешливый, голос услышал весь Гравити фолз: — Ты знаешь, что мне нужно, Стэнфорд.