От меня не сбежать

На самом деле это весело. Делать что-то полезное, помогать и смотреть, как с твоей помощью мир становится лучше — это было здорово. Во всяком случае, Мэй была довольна проделанной работой — дом был убран настолько хорошо, насколько было возможно. Особенно это касалось комнаты Мэйбл. Больше она не была похожа на склад мусора — теперь это была обычная гостиная. Точнее, не совсем обычная гостиная: девочка постаралась, чтобы все стены были обклеены плакатами и прочими «полезными» записями. Дома у неё была кнопочная доска, на которую она делала все полезные записи, которые могли пригодится ей в течение недели. Тут, к сожалению, такой не было. Зато были стены. Ну и, в общем-то, ровно пять минут назад чистая комната снова была в беспорядке — в творческом беспорядке. Уже повсюду валялись карандаши, бумага, вперемешку с кулинарными ингредиентами и одеждой. Ничего, на самом деле, необычного в практике Мэйбл. Пайнс, жутко гордая и довольная, решила не останавливаться на проделанной работе и взяться за печенье. Собрав все элементы будущего десерта, Мэй отправилась на кухню. Раньше она была здесь всего несколько раз, но уже успела подивиться ей: кухня была небольшая, но очень удобная и комфортная. Тут, правда, было не так уж много столовых приборов — видимо эту комнату посещали достаточно редко. Ну ничего, подумала Панс, сегодня кухня станет полезной комнатой в доме. Сложив всё на стол, девушка решила начать с мёда. Его стоило подогреть на водяной бане, чтобы он стал жидким. Мэйбл решила это сделать с помощью подручных средств — девочка довела воду в чайнике до кипения, затем убавила огонь, сняла крышку и поставила на чайник сито, а в него — миску с мёдом. Перед добавлением в тесто ему следовало немного остыть. Далее она взялась за масло и сахар — их следовало перемешать. Затем добавить мёд и яйцо и превратить в однородную массу. Мэйбл так увлеклась работой, что даже не заметила, как наступила ночь. Она напевала себе под нос различные новогодние песни — всегда, когда она пекла это печенье ей вспоминалось Рождество. Девушка просто обожала Рождество — она всегда с огромным удовольствием, ещё за месяц до праздника, ходила по магазинам и покупала подарки всей своей семье и друзьям; покупала украшения — различные шары, бусы, рождественские носки и прочую кучу блестящих праздничных вещей. И всегда сама украшала ёлку, просто потому что любила делать это. Обычно праздник проходил в компании родителей и брата, а так же приезжали дедушки — Стэн и Форд, и тогда действительно становилось весело, потому что Стэн постоянно травил дурацкие шуточки, иногда переходя за «взрослую» границу, отец смеялся, попутно хлопоча у плиты, а мама пыталась заставить дядю этого не делать, потому что в комнате дети. Форд же с Диппером вечно были в стороне, закатывая глаза на общую глупость семьи и обсуждая свою любимую науку, но иногда они всё же включались в общий разговор, вставляя какую-нибудь умную фразу. Обычно не в тему, поэтому Стэн называл их обоих «жирафами» и все смеялись. Все, кроме «жирафов». И это было действительно весело. Ещё они готовили кроликов. Папа обожал их есть, а вот Мэйбл всегда отказывалась, потому что ей было жалко бедных зверей. И единственный, на удивление, кто пытался успокоить её — был Стэн. Все уже давно поняли, что Дедушки и дети разделились: у Форда с Диппером были свои интересы, а у Стэна и Мэйбл — свои. Просто они были чем-то… похожи. Первые своим умом и строгостью, а вторые — креативностью и безумием. Как два разных полушария мозга. Пайнс лепила из теста различные звёздочки, ёлочки и человечков, думая попозже украсить их сахарной пудрой и конфетами, которые она нашла в одном из шкафчиков. На вкус эти конфеты были неплохие. «Ох, ещё так много теста, — подумала Мэйбл, глядя на большую кастрюлю, которая была заполнена, как минимум, ещё на половину, — а я уже сделала много печенья. Видимо всю ночь провожусь». И правда, теста было на всю ночь. Уже немного подуставшая, Мэйбл решила оставить его на следующий раз, убрав в холодильник, а пока что отправиться спать, иначе днём будет носом клевать. — Что ты делаешь? Девочка аж подпрыгнула от неожиданности. Сердце тут же в пятки ушло — забилось как сумасшедшее. — Нельзя так пугать, — выдохнула она, держась за сердце и осуждающе смотря на Сайфера, — я чуть не умерла. — Жаль, что «чуть», — хмыкнул он, но словил ещё более строгий взгляд от Пайнс. — Не надо на меня так смотреть. Ты тут без разрешения. — Мне не у кого было спросить разрешения, — попыталась оправдаться Мэй, но, видимо, у неё этого не получилось. — Значит не нужно было вообще сюда заходить и пользоваться кухней, — Пайнс видела, что он раздражён. Ей хотелось порычать на него, но девочка сразу поняла, что лучше не надо. Ещё хотелось его погладить по голове, успокоить и сказать, что всё будет хорошо, что он всё делает правильно, но она немного побоялась, что если приблизится к нему сейчас, то сделает только хуже. Но она кое-что придумала. Девочка взяла поднос с первой партией печенья, которая уже успела поостыть, но ещё не стать холодной, и преподнесла его Биллу. Он, с полнейшим непониманием, долго разглядывал печенье, затем просто спросил: — Что это? Вместо ответа девочка поставила поднос на стол, взяла одну печененку в форме небольшой аккуратной звезды, и протянула её Сайферу и сказала: «Ешь». Тот взял её в руки, немного покрутил, и, наконец, откусил кусочек. Он долго его жевал, задумчиво глядя куда-то в сторону, затем откусил ещё, а потом и вовсе засунул всё печенье в рот. Мэйбл ликовала в душе. Она была уверена, что это самый лучший день в её жизни — Билл Сайфер съел её печенье. Не важно, что он ничего не сказал, главное — он его съел. Девочка решила поинтересоваться у молодого человека, понравилось ли ему. — Неплохо, — произнёс он. Пайнс засияла ярче медного пятака. Ей хотелось петь и танцевать, и, совсем забыв про усталость, печь ещё печенье. Однажды она испекла такое печенье для одного мальчика из своей школы, который ей нравился, на День Святого Валентина. Он расхваливал её кулинарный талант до потолка, рассказывая всем и каждому, какой подарок он получил. Тогда Мэйбл гордилась собой и от души радовалась. А сейчас она была просто счастлива. Сейчас она была самой счастливой девочкой во всех мирах, которые только можно было придумать. — Только вот скажи мне, — настороженно начал он, глядя, как Мэйбл улыбается и чуть ли не прыгает от восторга, — где же ты это взяла? — Я… — она запнулась, но затем с ещё большей гордостью произнесла, — сама его сделала. — Ммм, — он, сложил руки на груди, глядя куда-то в пол, — здорово. А где же ты ингредиенты-то взяла? Мэй хотела выложить ему всё-всё, но только спустя секунду поняла, что это ужасная ошибка. Нет, он не должен знать, что она была дома. Девочка лихорадочно думала, что бы придумать, но ничего, как назло, в голову не приходило. — Я… — тянула Пайнс, — ну, я, как бы… Я их нашла. — Нашла? — Билл прыснул. — Где же ты их нашла? — Нуу, — ложь затягивалась и Мэйбл понимала, что это может плохо кончиться, только теперь ей оставалось придумывать дальше. Маленькая милая ложь, — в лесу нашла. Билл сначала смотрел на неё удивлённо, а потом очень строго и даже как-то по-злобному. — Ну, а если серьёзно? — он устремил свой взгляд прямо в глаза Мэйбл. Она очень сильно хотела отвести глаза, но не могла. Ей было стыдно, что она не может сказать правду, поэтому она уже чувствовала, как краснеет. Хотя, не только ложь была замешала в её красных щеках — его взгляд. Она не могла переносить его трезво — в эти моменты с ней постоянно что-то творилось. Внутри летали бабочки и, казалось, она сама сейчас воспарит и улетит. Но этот взгляд был не совсем обычный: он был взрослый. Таким взглядом смотрят обычно учителя, когда ты провинился. Ей это не нравилось, но и вроде как нравилось тоже. Она разрывалась внутри: она ещё не знала, хорошо это или плохо. Наверное, хорошо, потому что в эти моменты она была счастлива. — Я не могу сказать, — тихо произнесла она, не отводя глаз. Она ответила честно — она действительно не могла, только вот лучше от этого не стало. — Не можешь? — переспросил он. Так переспросил, что у девушки коленки задрожали. Это… был какой-то особенный тон. Особенный взгляд. Так он ещё не делал. «Это что, шантаж?» — мелькнуло в голове у неё, но она всё равно кивнула. — Тогда дай мне ещё. Ох, что началось в голове девушки! Вот сейчас, именно после этой фразы она поняла, что значит его взгляд. Ресницы были немного приспущены, но он продолжал смотреть только на неё. Серьёзно, но… не так. Скорее, томно. Он смотрел на неё томно, именно так. Она смотрела фильмы про любовь и сама встречалась с несколькими парнями и она прекрасно знала, что это значит. Она задрожала — то ли от страха, то ли от осознания того, что Билл прямо сейчас сказал, что, фактически, хочет её. Девушка решила исполнить просьбу демона и дать ему ещё печенья. Окаменевшим телом она развернулась к столу, взяла ещё одну звёздочку и повернулась к Биллу. Тот не шевелился, продолжая буравить девочку взглядом. Затем он раскрыл рот, показывая, что хочет получить печенье из рук Пайнс. Девочка вздрогнула. Покормить демона с руки? Странно, куда делось его скверное настроение? Почему он снова такой добрый и ласковый, словно кот? Так и хочется погладить по пушистой голове и почесать подбородок. Нет, такое он вряд ли оценит. Хотя можно попробовать начать с кормёжки, раз уж он сам этого просит. Мэйбл протянула руку с печеньем ко рту Сайфера. Он продолжал смотреть на девочку «особым» взглядом, как его уже успела прозвать Мэй, даже с небольшим прищуром, и с некой тенью улыбки, затем откусил сладость, которую ему протягивала девочка. Он тщательно пережёвывал, не отрывая взгляда от Мэйбл, которая, в свою очередь, теперь пыталась смотреть куда угодно, лишь бы не на Сайфера. Она делала это, пока не почувствовала на своём теле холодную руку. Хотя, она была не такой уж и холодной, как в прошлые его прикосновения. Теперь это было, как освежающее прикосновение, такое приятное и даже чуточку тёплое. Не телу тёплое, а душе. Это касание — лёгкое, практически незаметное, оно длилось какую-то секунду, а потом стало более реальным. Пайнс чувствовала его сильнее, с каждым мигом понимая — то, что происходит совсем не сон. Что человек, который стоит перед ней, который трогает её сейчас — настоящий. И делает он это только потому, что сам хочет. Билл очень медленно обхватил её за талию и так же медленно, но верно, всё сильнее притягивал к себе. Он не переставал буравить её взглядом, рассматривать её покрасневший кончик курносого носа и длинные ресницы, которые немного дёргались, потому что взгляд постоянно бегал из стороны в сторону. Только когда его рука начала сползать ниже — только тогда она обратила на него свои карие глаза. В них не было упрёка или страха, в них был лишь вопрос — зачем? Ах, если бы он сам знал зачем. Если бы он знал, зачем он делает это — играет с бедной, совсем маленькой и наивной девочкой. Зачем он позволяет ей влюбляться. Зачем он ест её печенье, улыбается ей и трогает её прямо сейчас. Он ничего не знал. Он просто этого хотел. И она тоже. Он не просто чувствовал это — он знал. Она закрыла глаза. Она больше ничего не хотела знать, она просто хотела, чтобы этот идиот поцеловал её, чтобы всё в её жизни стало легко и просто, а не так запутанно. Она хотела, чтобы они оба были обычными, чтобы не было никаких проблем, людей, которых надо спасать. Она хотела… Она много чего хотела, честно. А ещё, она хотела разобраться, кого она любит — демона, или всё же человека. А вот у Сайфера были другие мысли. Он, в свою очередь, хотел знать, жив он, или уже давно умер. Хотя бы душевно. А девочка, которая тянулась к нему, — он испытывал к ней настоящую симпатию, просто не мог передать словами. Он вообще не умел передавать свои чувства словами — только поступками и своими действиями. И он мог, но не сейчас. Он тоже закрыл глаза, только вот не для того, чтобы поцеловать её. Парень притянул её ближе к себе и крепко-крепко обнял её. Не просто крепко — даже, в некоторой степени, нежно. Одной рукой он держал её спину, а другой зарылся в волосы, не переставая перебирать их и утыкаться в них носом. Мэйбл откровенно ничего не понимала. Она рассчитывала совершенно не на это. На что угодно — на крик, на шутки, на поцелуй. Даже на то, что он просто возьмёт её на этом столе, но не как не на такие тёплые, и, почти дружественные, объятия. Хотя, дружбы тут не было совсем. Он, скорее, таким образом показывал, что он — живой, он человек, и ему совсем не всё равно. А ещё, ему было больно. Может, он просто хотел чуточку понимания и тепла, ведь никто не мог просто взять и обнять его. Просто так, без какой-либо причины. Это правда тяжело, не иметь поддержку со стороны. Пайнс была уверена, что никто его не обнимал с тех самых пор, как он взял на себя ответственность за этих людей. Он всегда старался выглядеть сильным, отверженным, чтобы хоть как-то подбодрять свой умирающий народ, при этом ничего не требуя взамен. И он действительно был таким. Он был безумным, но чёрт, сейчас он как будто сломался. Сейчас он не был собой, или же совсем наоборот — именно в этот момент он был настоящим. Иногда Мэйбл видела его таким живым — когда он искренне смеётся, когда он улыбается. В те моменты, она была уверена, Сайфер был естественным. В такие моменты его взгляд направлен куда-то вниз и в сторону, а светлые длинные ресницы прикрывают глаза. И его улыбка… замечательная. Может быть поэтому, именно в этот момент, который больше никогда не повторится, она хотела обнять его в ответ. Хочет показать ему, что в этой толпе он не один. И если когда-нибудь он будет чувствовать себя одиноко он всё равно должен знать — он всегда может просто прийти к ней, и просто, вот так, как сейчас, обнять её. Без всяких слов и разговоров. Потому что это лишнее. А ещё он обязательно должен знать, что всё будет хорошо. Обязательно… Свободной рукой Пайнс приобняла его за талию. Хотела за плечи, но руки Билла мешали. Да и, в общем-то, она не дотягивалась. Он не отреагировал, просто продолжал держать её крепко. Ему даже тепло было. Наверное впервые за несколько лет. Или десятков лет — сейчас он уже не помнил. Да и это совсем не важно. Он любил в себе одну черту. Не такую особенную, казалось бы, но такую важную. Он мог наслаждаться моментом. Одна-единственная секунда, не имеющая себе подобной, могла сделать его самым счастливым. Пускай потом его постигнет худшая кара в жизни, он готов принять её, зная, что когда-то он был счастлив. Более того, за счастье он готов был продать душу самому дьяволу и ничуть не пожалеть об этом. За момент счастья он готов был убить и быть убитым. Потому что, кто знает, это может быть последний момент в жизни. Он знал, что такие моменты нужно ценить. Он бы не отходил от неё ещё очень долго, но он знал — чем дольше он стоит, тем хуже делает. Ей. Парень отпустил её и отошёл, снова открыв глаза. Так неприятно. Это чувство, когда ты вылезаешь из тёплой постели, а кто-то в доме открыл окно. Хочется залезть обратно и утонуть во сне. Но нет, Билл Сайфер, пора просыпаться и вставать, пора возвращаться в реальность. Сейчас. Она ничего не говорила, просто так и стояла с печеньем в руке.Он взял его ртом, развернулся и ушёл. А девушка хотела рыдать. Просто разрыдаться на весь дом, прямо в голос, чтобы он слышал. Чтобы он вернулся и пожалел. Только вот демоны — коварные существа, просто так они не возвращаются. И уж тем более — не жалеют. Ну, поняв, что слезами такому горю не поможешь, а вот печеньем — ещё как (она действительно верила в это), Пайнс решила закончить с той порцией, которую успела испечь сегодня, посыпав её сахарной пудрой и украсив конфетами. Но как бы она не старалась заполнить свою голову рождественскими песнями, от которых её отвлёк Билл, она не переставала думать о нём. Точнее, об его объятиях. Действительно, он был взрослый — это тебе не объятия прыщавого парня-подростка. Она даже немного почувствовала его короткую щетину на своей щеке. Колючий, но Мэйбл подумала, что ему бы пошла борода. Не большая, а какая-нибудь маленькая и аккуратная. Она вдруг задумалась, каким-бы он был, будь обычным парнем. Точнее, мужчиной. Если бы он работал, например, в школе, то он определённо бы преподавал физику и математику, ведь он такой умный!.. нет. Эти предметы ему бы не пошли. Лучше — литературу. Она была бы в восторге, от того, как он читает Байрона! Да, вообще-то не только она: вся старшая школа сходила по нему с ума, ведь не просто умный — он красивый! Даже очень… Если бы он работал в школе Мэйбл он наверняка завёл отношения с Дженни Паркер — учительницей истории. Она тоже являлась очень красивой и умной девушкой, да и к тому же — холостой. А ещё она очень милая и хорошо шутит, а слушать её уроки — одно удовольствие. Они бы идеально дополняли друг друга. Нет, такой расклад Мэйбл не понравился и она мысленно уволила его из школы. И тут же представила его на месте врача. Белый халат, очки и шприц в руке… Выглядит очень солидно, но страшно. Девочка не любила врачей, так что уволила его с этой профессии тоже. На самом деле, какую бы профессию Пайнс ему не присвоила — он был хорош во всём. Настолько хорош, что воображаемые соперницы уводили его за собой, а Мэй оставалась одна, смотреть им вслед и пускать сопли. И всё же лучшая профессия для него — это быть учёным. Его умные мозги могли спасти миллионы жизней. Хотя, он и так всех спасает, только вот никто не спасает его. Она так задумалась, что не заметила, как из-за пудры печенье стало белоснежным. Решив, что пора завязывать, девочка накрыла поднос с печеньем большим полотенцем. Она собиралась сделать ещё кучу всего, но один одинокий, но очень красивый демон оторвал её от работы и выбил из колеи. Что ж, имел право… Плюнув на всё, девушка завалилась спать.

* * *

Утро наступило как-то слишком быстро. Она даже не успела понять, как уснула, а уже пора было вставать. Девочка поднялась с дивана, который временно служил ей кроватью, потянулась и начала одеваться. Вспомнив, что сегодня её ждёт ещё один необычный день, в ней прибавилось энтузиазма. Сегодня праздник, правда, никто ещё об этом не знает. Ну ничего, это поправимо. Пайнс взяла с собой рюкзак, в который она положила музыкальную колонку, батарейки, а заодно и поларойд, который тоже захватила из дома. Ну и так, ещё некоторые вещи по мелочи. Печенье девочка аккуратно сложила в корзину, которую нашла на кухне, и уже собиралась выдвигаться, но вдруг подумала о том, что хочет видеть сегодня и Билла тоже. Конечно, он не придёт, ведь он будет занят, но так хотелось бы… Решив не грузить себя с утра тяжкими мыслями, Мэй натянула радостную улыбку и вышла из дома. Как же она обрадовалась, когда на пороге дома увидела Олива. После пожара она так и не смогла поговорить с ним, хотя она хотела поблагодарить его. За всё, то он для неё в тот день сделал. Пайнс подошла к нему, весело улыбаясь. Когда парень увидел её, он нахмурился и недоверчиво посмотрел на девочку. — Чего ты такая весёлая? — буркнул он. — А почему бы и не повеселится? — радостно ответила она. — Ну не знаю, — протянул он, — у людей тут горе, знаешь ли. И все, между прочим думают, что по твоей вине. Пайнс, вспомнив недавний бунт, который жители города устроили почти под самыми окнами дома Билла, немного поникла. — Так и не нашли преступника? — спросила она, присаживаясь на ступени. — А никто и не искал, — раздражённо ответил Олив, последовав примеру Мэйбл. — Зачем кому-то тратить на это время, раз все уже думают, что это ты? Пайнс совсем приуныла. Ну вот, она им помочь хочет, а они ненавидят её. Теперь её попытка раздать печенье будет выглядеть как зализывание вины, хотя это совсем не так. Она просто хочет помочь, развеселить их. Ведь всё поправимо — дома можно построить заново. Хоть прям сейчас — взяться всем вместе и построить. — А куда ты собралась? — спросил вдруг Олив, глядя на корзину с печеньем. Пайнс не стала рассказывать, просто протянула парню одну печенинку. — Попробуй. Вкусно? Олив, не откусывая, засунул всё печенье сразу в рот и принялся жевать. — Да, вкусно, — с некоторым удивлением произнес он. — Где взяла? — Сама сделала, — безразлично ответила Мэй. — Круто. А из чего? — Секрет. Он не стал надоедать вопросом, из чего же она всё-таки сделала печенье, лишь попросил ещё одну. Мэй, будучи не жадной девочкой, дала ему ещё. — Слушай, — начала Пайнс, — а где тут самое людное место? — Ну, — протянул Олив, почёсывая затылок, — вообще это храм. Туда весь город ходит. А так «Северный Гриб». — Что? Какой гриб? — не поняла она. — Северный Гриб. Что-то типа таверны. Там наш народ с самого утра сидит. Кроме воскресенья. А зачем тебе? Пайнс снова тактично промолчала, дав Оливу ещё одно печенье и отправившись в сторону города. Но не в Северный Гриб, как посоветовал Олив, а к библиотеке. Там она несколько раз замечала группы играющих детей. Она удивилась, когда увидела, что Олив следует за ней. — Ты-то чего за мной ходишь? — Не хочу, чтобы люди порвали тебя. Биллу будет грустно. Факт того, что Биллу «будет грустно» без неё, немного порадовал Пайнс. Омрачило её только то, что вероятность быть порванной равнялась почти ста процентам. Вроде бы смешно и весело, а вроде бы нет. Пайнс не прогадала: около библиотеки собралась стайка маленьких детей. Они сидели на бордюре и разговаривали между собой. Более взрослые ребята — подростки — тусовались чуть поодаль. Они казались обычными, если бы не одно, но — они были бесцветные. Их кожа, одежда, волосы — всё было серым. И радости совсем не было, лишь бессмысленные взгляды. Пайнс подошла к детям, но они лишь одарили её грустным взглядом. — Привет! — радостно произнесла девочка, улыбаясь. — Чего ты хочешь? — отозвался один мальчик с очень короткой стрижкой, а затем добавил: — Ведьма. Мэй аж передёрнуло. Она — ведьма? Да как такое может быть! Она ведь действительно ничего не делала и никакие пожары она не устраивала. Зачем ей это? — Но я не ведьма! — воскликнула Мэй. — Конечно же ведьма! — отозвалась ещё одна девочка с миленькими косичками. — Все это знают! — Все неправы. — Ответила она, присаживаясь рядом с детьми. — Знаете, иногда так бывает, когда большинство людей не право. И те, кому мы верим — они тоже бывают неправы. Просто… так бывает. Дети смотрели на девушку как на сумасшедшую. Затем, тот самый первый мальчик, выдал: — Святой Дюренс никогда не ошибается… Сначала Мэй соображала, кто это такой, но рука, которую недавно сильно сжимали, дала о себе знать. Она вспомнила, того человека и образ богослужителя моментально возник в её голове. Он был омерзителен Мэйбл. Не только внешне — его характер, его поступки — всё, что он делал или говорил было мерзким. Она даже не хотела думать, что в этом городе он пользуется авторитетом. Просто… мерзкий. — Все люди ошибаются, мальчик, — произнесла она, — не важно, насколько ты богат или влиятелен. Неважно, насколько ты красив или умён — ошибается любой. И даже мистер Дюренс. Кстати, как твоё имя? Мальчик немного думал, стоит ли говорить это девчонке своё имя, но потом всю же сказал. — Я Марк. А это, — он указал на ту девочку с косичками, — Алиса. И мы все думаем, что это ты сожгла те дома. Мой друг Нейтон и его семья теперь живут в поселениях для бездомных. Из-за тебя. — Ты видел, как я это сделала? — спокойно спросила Пайнс. Мальчик немного подумал, но вотом отрицательно покачал головой. — Может быть, это видел кто-то из твоих друзей? Он снова показал головой. — Может быть, это видел кто-то другой? Кто-нибудь из твоей семьи, или людей, которые живут в этом городе. Марк подумал, но так как ни он, ни кто-либо ещё не видел этого, он вновь дал отрицательный ответ. — Раз ты этого не видел, то как же ты можешь утверждать, что это я? — Я просто верю. — Ответил он. — Я верю человеку, которого знаю давно. Девочке было нечего сказать. — Ты правильно делаешь. Верить — это действительно хорошо. Только нужно выбирать людей, которым стоит доверять. Люди имеют привычку обманывать других людей, не все, но некоторые точно. Что плохого в вере — ты никогда не будешь знать точно, кто тебя обманывает, а кто говорит правду. Самое верное решение — это верить себе, а если точнее своему сердцу. Оно точно не обманет. Мальчик смотрел на Мэйбл заворожено, внимательно слушая то, что она говорит. Казалось, он понимает. А может, и правда понимает. — Почему вы верите мистеру Дюренсу? — задала вопрос Мэйбл, присаживаясь к детям на бардюр. Олив, который всё это время стоял рядом, последовал за ней. — Ну, — начал Марк, — потому что он взрослый, — он загибал пальцы, — потому что он верен богам, а боги верны ему. Потому что он самый главный после Билла Сайфера, потому что… Потому что нужно слушаться его, ведь боги не любят непослушных. — Вы думаете, что мистер Дюренс — бог? — удивилась девочка. — Не то, что бы бог, — ответила за Марка Алиса, — просто он общается с богами. Никто этого не может, а он может. Он — особенный. Просто… Просто он знает, что нужно делать, чтобы выжить. Мэй насторожилась. Он знает? Почему же не говорит Биллу? — И что же нужно делать, чтобы выжить? Дети немного молчали, но спустя несколько мгновений самый смелый мальчик в этой компании сказал: — Нельзя веселиться. Сначала Пайнс восприняла его слова как шутку, но после, когда она увидела серьёзные лица детей, и даже Олива, она поняла, что мальчик не шутил. Никто не шутил. Никто об этом даже не думал. — Нельзя… — медленно произнесла она, — веселиться? Она рассмеялась. Чёрт, это самое смешное, что она слышала за свои шестнадцать с лишним лет. Ну как, как можно было внушить людям такую глупость? Нельзя веселиться?! Бред и абсурд! — Почему ты смеёшься? — спросил вдруг Олив. — Это не смешно. Нисколько. — Ну конечно же смешно! — выдавила сквозь смех девочка. — Ну как, как можно не веселиться и быть счастливым? Ведь скука убивает вас изнутри. Она делает вас серыми, скучными и почти мёртвыми. Вот как сейчас. Вы посмотрите на себя — вас и от асфальта не отличить! Она продолжала смеяться, а дети вдруг начали оглядывать себя. Действительно, эта странная девочка была права — они были серыми. — Но мистер Дюренс сказал, что это единственный способ выжить! — Вот именно, — произнесла она, — выжить. А нужно жить, а не выживать. Это разные вещи. Посмотрите на меня — я смеюсь, мне весело и я счастливая. Я живая. Я внутри живая. А ещё это потому, что я люблю. В моей душе есть любовь и радость, есть счастье. А у вас есть только тело. Пайнс чувствовала себя учителем. Она объясняла обычные и простые вещи и не понимала, почему другие этого не знают. — То есть, — начал Марк задумчиво, — если мы будем веселиться, то мы будем жить? — Разумеется! — воскликнула Пайнс, соскакивая на ноги. — Нужно веселиться, и тогда вы будете жить. Потому что если ты счастлив — ты жив. Дети повставали с бордюра, на котором сидели, даже как-то восторженно смотря на девочку. Она рассказывала им какие-то весёлые и смешные истории из своей жизни, и они в это просто не верили. Никто из них не верил, что в жизни всё может быть намного проще, чем они знали о ней. Даже Олив смотрел на Пайнс с заинтересованностью и удивлением. Она рассказывала, как ярко светит солнце, рассказывала о свежем воздухе, рассказывала о семье, о праздниках. А когда она рассказывала о своём любимом — Рождестве — все пооткрывали рты. — Это замечательный праздник, — рассказывала Пайнс, — в этот день не просто наряжают ёлку — в этот день все проводят время с семьёй. Это, пожалуй, главный праздник. Все поздравляют друг друга и дарят подарки. А ещё, мы печём вот такое печенье. Девочка взяла корзину с печеньем и протянула её детям. Те сначала были удивлены, но потом, даже с некоторой жадностью, накинулись на корзинку и разобрали почти половину. Девочка даже не заметила, как к детям присоединились и подростки, которые тоже взяли печенье. Все они слушали её восхищением и горящими глазами, будто бы Мэйбл рассказывала какие-то неведомые сказки. Удивительно, что такие простые мелочи оказывали колоссальное влияние на них. Она рассказывала о школе, о каких-то семейных поездках и походах, рассказывала о яркой и бурлящей жизни в городе, о весёлых вечеринках, которые устраивали ребята из её школы. Она рассказывала обычные, на первый взгляд, но на самом-то деле она рассказывала о счастье. Таком маленьком, но чёрт, какая разница? Счастье не измеряется в размерах. — А ещё я обожаю танцевать, — поделилась своими мыслями Мэй, и тут же достала свою колонку. Вставив в специальное отверстие флешку, она включила музыку. Не громко. Играло что-то весёлое — она слушала это в последний раз, перед тем, как попасть сюда. Включила и тут же начала подтанцовывать. Сначала все просто странно смотрели на неё, но потом некоторые начали повторять за ней. — Давайте, и вы тоже танцуйте! — воскликнула, улыбаясь, девочка, затягивая Олива и других подростков. В итоге образовался какой-то странный круг, а в середине него была Пайнс. И да! что-то невероятное: дети, подростки — все они — улыбались. Не просто улыбались — они радовались, некоторые даже смеялись, то ли от того, что всё это выглядело глупо, то ли от того, что им это нравилось. Хотя, назвать этих людей танцующими было очень тяжело. Они, скорее, просто дёргались в такт музыке и прыгали. В общем-то… какая разница? Они делали это от души, они улыбались и им было весело. Это сейчас было главным. Громкая музыка созвала других людей со всей округи. Люди, проходящие мимо смотрели на детей странно и с непониманием. Хотя, некоторые взрослые даже попытались присоединится, но поняв, что их заводила — «ведьма», тут же уходили прочь, с осуждением глядя на глупых детей. А глупым детям было весело. Музыка всё менялась, с медленной на быструю, но развеселившиеся дети продолжали отплясывать, кто как умеет. Веселье продолжалось, но вдруг все одновременно перестали танцевать. Они все смотрели в одну сторону, со страхом и удивлением. Пайнс тоже оглянулась. И тоже перестала танцевать. Там был старик-богослужитель, Билл и ещё некоторые личности, с которыми Пайнс не была знакома. Все они выглядели до ужаса важно, их лица выражали высшую степень серьёзности. До этого момента. Сейчас, когда они увидели этот балаган, их лица начали меняться: Дюренс выпучил глаза и раскрыл рот. Сначала от удивления, потом от злости. Билл, кстати, тоже был удивлён, но потом даже немного улыбался. Другие граждане, находившиеся с этой парочкой, были немного удивлены, но в основном они просто не реагировали на происходящее и оглядывали всех здесь присутствующих с непониманием. Такого они ещё явно не видели. Думаю, то, что в данный момент происходило с мистером Дюренсом, лучше описать поподробнее. Этот старичок был ниже всех в этой группе, но, похоже, тут он был самый главный. Он остановился, тыкая пальцем в Мэйбл и пытаясь произнести хоть слово, но от злости он не мог говорить. Это было смешно, по крайней мере, для самой Мэйбл. — Т-ты! — наконец произнёс он на выдохе. — Это опять ты! Ведьма! Ну вот, опять её обзывают. И ведь не за дело даже! Теперь понятно, кто пустил этот ужасный слух о том, что Мэйбл — ведьма. — А вы!.. — продолжил он, тыкая пальцем в детей. — Вы же знаете, кто эта… эта… эта дрянь! Вы, глупые юные дети! Что же вы делаете под эту ужасную демоническую музыку? — Она сказала, что она не ведьма! — выкрикнул Марк, и его «братва» поддержала слова мальчика. — Она рассказала нам много интересных историй, она рассказала нам о жизни за пределами той стены. Она сказала, что мы должны веселиться и быть счастливыми. А ещё она дала нам печенье и оно очень вкусное! Глупый Марк взял одно печенье из корзины и протянул его богослужителю, но тот лишь с ужасом посмотрел на кусок теста, а затем аккуратно взял его, поднял на головами всех здесь присутствующих. — О Боги! — молил он. — Что же вы наделали! Это, — он начал тыкать печеньем в лица людей, — это же дьявольская плоть. И вы вкусили её! Билл, который стоял за спиной Дюренса смеялся. Беззвучно, в кулак, но смеялся. Мэйбл, которая хотела расплакаться, посмотрела на него и ей стало не так тяжело. Точнее, ей стало совсем легко. То, что делал и говорил мистер-богослужитель было действительно смешным. — О, да простят вас Боги! — обращался он к звёздному небу. — О, да изгонят они злобного демона из этой несчастной души. — Простите, — Мэйбл решила обратится к старику, — но к кому вы обращаетесь? Там, — она указала наверх, — нет никаких Богов. Там стена. Сказать, что он был зол — это ничего не сказать. В этот момент он даже цвет приобрёл — красный. Он хотел что-то сказать, но вместо этого лишь яростно смотрел на девочку. — Я!.. — начал он, брызгая слюной. — Я этого просто так не оставлю! Ты будешь жестоко наказана за поджог и за то, что ты заколдовываешь этих несчастных неразумных детей! Я позабочусь об этом! Лично! За мной! — он продолжил свой путь, но теперь уже более злой. Билл продолжал смеяться, а когда проходил, шепнул: — Ты не такая уж маленькая и глупая. А вот дети напугались. Теперь они снова были грустны, и начали расходится в разные стороны. Мэй хотела их остановить, но понимала, что сейчас у неё нет ни одного шанса это сделать. Просто они были напуганы. — Слушай, — произнёс Олив, — знаешь. Думаю, что я могу для тебя кое-что сделать. Не знаю, поможет ли тебе это, но… — Я тебя слушаю, — кивнула головой Пайнс. Сейчас она была расстроена, но энтузиазма у неё прибавилось, просто потому что сейчас она хотела только одного — победить Дюренса. Мэй понимала, что это война, и в награду она получит свободу. Не только для себя, но и для тех, ради кого эта война и началась.