От меня не сбежать

Мэйбл могла бы закричать «хватит это терпеть!» и отправиться набивать зад мистеру Дюренсу, но она всего лишь осталась сидеть на холодном полу, около не менее холодного окна и соскребать засохшую краску с поверхности. У неё свободны обе руки, потому что убегающий Билл, быстро накидывающий своё серое пальто, не успел пристегнуть её к шкафу снова. Или просто не захотел. Чёрт поймёт этого Сайфера. Мэйбл могла бы броситься за ним и помогать всеми своими оставшимися силами, но она понимала, что так сделает только хуже. Ей нельзя разгуливать по городу свободно. Она не убийца, но тем не менее опасна. Она помнила это. Она так же помнила, что из-за неё страдают люди. Мэйбл была в чёртовой растерянности. Сидеть вот тут, сейчас, мелко и часто трястись от врывающегося сквозняка в приоткрытое окно (а может быть от страха за всех очень близких людей, и не очень близких тоже). Можно, разумеется, окно закрыть, но тогда она не услышит жизнь, которая толпилась вокруг смерти. Она не услышит, как перепуганные люди в непонимании спрашивают друг друга «что это за парень?»; не услышит, с каким страхом восклицают женщины. Закрыть окно было бы лучшим решением. Но ведь Мэйбл Пайнс не заслужила этого. Мэйбл Пайнс просто отвратительна. Мэйбл Пайнс заслуживает сидеть в одиночестве, холоде, слушать, как плачет ребёнок на улице. Как он громко спрашивает: почему братик так долго спит? Она заслуживает стоять на главной площади, выслушивать крики, обвинения; её могут закидать камнями, осыпать ругательствами, они могут разодрать её на части, распять и сделать всё, что угодно, только вот сами люди не знают всего этого. Мэйбл Пайнс знает. Мэйбл, которая могла спаси чужого «братика», но не сделала этого. Да, та самая Мэйбл. Да, она отвратительна. Девочке очень хотелось плакать; бить стену напротив, как будто бы это она виновата во всём, кричать в полоток, потому что «какого чёрта этот парень мёртв?!». Хочется утопить себя в ванной, выйти в окно, последовать за этим глупым, но уже слишком мертвым идиотом; извиниться. Только в её словах уже не будет смысла. Он был ещё тогда, когда парень с усмешкой показал ей фак, когда бродил по улицам серой обиженной тенью, когда время ещё было. Чёрт, ну разве честно, что он мёртв, а она жива? Пайнс буравила угол, уже своего, дивана взглядом, пыталась обвинить его тоже, но ничего не получалось. Он стоял неподвижно час, и продолжил стоять, когда уставший, измотанный Билл Сайфер пришёл за девушкой, чтобы отвести её в больницу. На работу. Просто продолжать выполнять своё наказание. Вот так просто, после чьей-то смерти. Разумеется. Смерть человека в этом месте не в состоянии приостановить жизнь города в общем. Остальные по-прежнему «живут». — Кто это? — тихо спросила Мэй, глядя на то ли полуживого, то ли на полумёртвого Сайфера. Тот опустился рядом, на пол, не снимая верхней одежды, и опустил голову между рук. Мэй протянула к нему руку — он то ли холодный, то ли горячий, она не понимала, но ей самой определённо стало теплее. Она лениво ждала ответ, лениво поглаживала светлые волосы холодными трясущимися пальцами, перебирая пряди. Вообще, это всё выглядит не по канону, и Диппер бы сильно разозлился, если бы увидел, как переливаются светлые патлы в тонких девичьих руках, но разве сейчас важно? Он был слишком вымотанный, обессиленный, нуждался в поддержке как никогда. Он устал от смерти вокруг себя, от холода, злости; он не плакал только потому что слишком терпеливый (да ведь?). А она слишком сильно винила себя. Она была настолько уверена в своей виновности, что даже немного боялась запачкать волосы демона чем-то чёрным и липким. Запачкать демона — как смешно это звучит. Она ждала, но понимала, что услышать ответ не может. Не потому, что он не будет произнесён вслух, а просто потому, что она знает его. Услышать собственные мысли тяжело, даже физически. — Парень. Джордж Брауни. Работал в ратуше. Обычно выполнял всякую мелкую работу, типа… Мэйбл закрыла глаза, но в голове только желание утонуть. *** Как она оказалась больнице — девушка не помнит. Точнее, помнит, конечно, как ковыляла на ватных ногах по пустынным улицам — жители прятались. Не то, чтобы они ей не доверяли, но у них явно были причины; перед входом в само больничное учреждение Билл недолго, но очень протяжно, смотрел в глаза. В его собственных было много-много слов, но медсестра, которая сверлила своими будто бы жёлтыми, его смущала. Он тут главный, «босс», и всё такое, но Сайферу не нравилось внимание. До сих пор? С тех самых пор? Какой вопрос тут больше подходит? Её отвели в отдельную комнату, заставили снять с себя всё, абсолютно. Даже нижнее бельё, а взамен надеть совершенно идеально-чистую одежду из запечатанного пакета. Это должно было настеречь Мэйбл, но в голове было только «Джордж Брауни, Джордж. Мёртвый Джордж». Она бы хотела сейчас стать умалишенной. Сидеть на грязном асфальте, хлопать в ладоши как тюлень и смеяться над воробьями. Она бы хотела погрузиться в летаргический сон, или как его там, чтобы отключиться на добрые несколько лет, чтобы всё это кончилось. Чтобы она проснулась бодрая, снова счастливая, а главное — совершенно ничего не помнящая. Ни эти перламутровые стены больницы, от которых ощущение, как будто принял травы, ни этот жёсткий халат на теле, больше похожий на робу, и слишком узкую шапку, которая давит на мозги. Даже Билла. Особенно его. Потому что из-за него всё и началось. — Прошу, — девушке вручили чемоданчик и блокнот с ручкой, — обойдите пациентов. Спросите, в чём они нуждаются. Всё, что необходимо — тут. Если чего-то нет — запишите и передайте на стойку главной медсестры. Девушка кивнула. Как-то медленно, как во сне или в забвении, но возможно, ей это просто кажется. Пайнс совершенно не осознаёт что происходит. На секунду ей показалось, что это психбольница. — Ах, да, — догнал её оклик той самой девушки с жёлтыми глазами, — ни в коем случает не заходите в правое крыло. Чтобы ни случилось — туда ни ногой! Пайнс снова кивнула. *** Побегушки у больных людей немного выводили из транса. Когда очередная сварливая старуха сказала, что Мэйбл пытается её отравить, девушка почти зарычала и захотела кинуть в лицо женщине весь чёртов чемодан с лекарствами. Видимо, на врача ей лучше не поступать — терпение ни к чёрту. — Извините, — выдавливает вместо Пайнс, — я попробую придумать что-нибудь другое. — Лучше позовите врача. С вами общаться я отказываюсь! Пайнс кивнула, черкнула что-то в блокноте и вышла из палаты. Она была совершенно уставшая, злая и разговаривать ни с кем желания не было совершенно. Девочка яро выдохнула и хотела было направиться дальше, потому что делать всё равно нечего, но обнаружила, что все палаты левого крыла она уже обошла. Следующая дверь была двойной, но, на удивление Пайнс, приоткрытой. Сверху была табличка «Правое крыло». Она понимала, что у неё много проблем. Она понимала, что излишнее любопытство в её ситуации может только навредить ей, её брату, Биллу и всем остальным тоже, потому что сейчас она находится под особенным прицелом, но преодолеть себя было очень тяжело. Потому что Мэйбл — это Мэйбл, а запретная коробка приоткрыта. Пайнс медленно осмотрелась по сторонам и приблизилась к приоткрытым створкам. Оттуда слабо бил свет и доносились приглушённые стоны. Это было странно, потому что в левом крыле не было ни одного человека, который был бы в настолько плохом состоянии, чтобы издавать подобные звуки. Мэйбл осмотрела коридор снова, и только потом вошла в левое крыло, закрыв за собой двери. Стены — зеленовато-тошнотворные, а все палаты слегка приоткрытые. Всё бы ничего, только вот эти болезненные стоны… Девочка натянула повыше свою маску и двинулась вперёд, к первой двери. Внутри оказалась одна-единственная койка, на ней — человек. Пайнс поправила себя, прикрывая лицо рукой, несмотря на то, что оно уже было закрыто: существо. Человекоподобное существо. У него были руки, ноги, голова, только вот вся поверхность кожи — словно уголь. Он тяжело дышал, хрипел, стонал, пытался что-то говорить, но никто не откликался на его зовы. Пайнс подошла ближе и уже тогда рассмотрела над кроватью информацию о человеке. Имя «Гарри Эриксон» не произвёл на неё впечатление, хотя вызвал некоторые сомнения, а вот фотография прежнего Гарри Эриксона — вполне конкретные воспоминания. Пару лет назад Калифорния буквально разрывалась от серии нераскрытых исчезновений: люди выходили в магазины, выезжали за город на отдых, отправлялись куда-либо ещё и пропадали. Именно этот человек — Гарри Эриксон, молодой мужчина двадцати трёх лет, вместе со своей девушкой отправились к морю, и тогда-то он и пропал. Его девушка, Элиза, кажется, до сих пор находилась в поисках, но успехом её начинания не увенчались. И кажется уже никогда не. Мэйбл смотрела на его обгоревшее тело, всё в трубочках и страшных ожогах, и понимала, что её вывернет. Она не успела позавтракать, но, тем не менее, страшное осознание того, что тут происходит, начинает сводить её с ума. Серия пропаж. Из реального мира. И, чёрт возьми, неужели они все… тут? Гарри и ещё пятьдесят шесть человек по всей Америке за последние два года. Казалось бы, ничего странного, люди постоянно пропадают, а потом их трупы находят в степях или каньонах — глупцы, которые были неосторожны и погибли, но! Но Гарри так и не нашли. Гарри и ещё пятьдесят шесть человек. Девушка выбежала из палаты тяжело дыша. У неё было не лучшее обоняние, но ей казалось, что запах давно обгоревшей человеческой кожи до сих пор у неё в ноздрях. Девушка зажала себе рот рукой, чтобы не проронить ни звука и не закашлять, и опустилась на колени. Слёзы сдерживать у неё уже не получалось. Чёрт возьми, какое же это страшное место! Чёрт возьми, какие же тут страшные люди! А главное — зачем? Зачем они забирают людей из их жизней! Зачем они превращают их в… это?! Ей не хотелось идти дальше. Ей хотелось просто убраться отсюда — из больницы, из города, из этого ненормального мира. Ей хотелось долго плакать у себя на кровати из-за бедного Гарри, его бедной девушки и ещё пятидесяти шести бедных людей. Ей хотелось плакать по-нормальному, громко, чтобы слышали все, чтобы пришли и пожалели, чтобы доказали — мир не жесток, всё это — иллюзия, нереальность. Всё, что происходит — выдумка психопата-писателя. Она просто в тупой, страшной книге, тупом страшном сне: она проснётся, сожжёт книгу и всё. Всё кончится навсегда. Негромко хлюпая носом, девушка направилась дальше, придерживаясь за стену. Она хотела убедиться в том, что ошибается. Она хотела убедиться, что люди — все остальные пятьдесят шесть человек, — просто глупцы и валяются в каньонах. Их просто ещё не нашли. Следующая палата поприветствовала девушку скрипом двери и такой же одиноко стоящей кроватью. На ней лежала женщина, совершенно бледная, даже несколько отдающая синевой: чёрные волосы были растрёпаны по подушке, а глаза широко открыты, правда Мэйбл сомневалась, что она осознаёт реальность вокруг. Её она узнала без труда: по телевидению говорили, что она была местной моделью в штате Нью-Джерси, заботливой сестрой и любящей девушкой. Она пропала, когда отправилась на съёмки и, к слову, до съёмочной площадки она так и не добралась. Больной ублюдок сказал бы, что сейчас — с такой превосходной, даже несколько аристократичной, бледностью, — она восхитительна. Мэйбл не больна: девушка на кровати была полумёртвой, и если бы её грудь не приподнималась на пол миллиметра через раз, то она точно была бы не жива. Новая порция слёз и Пайнс покидает палату Фелиции Коннор: это слишком. Это действительно уже чересчур. Мэйбл знала одну вещь точно: это всё — дело рук не Билла Сайфера и это её, на самом деле, успокаивало. Другой вопрос — знает ли он об этом? И снова ответ — нет. Нет, он никогда бы не позволил делать что-то подобное с живыми людьми. Вообще, ни с какими. Тогда — кто? Кто этим занимается? Кто в этом городе может быть настолько жестоким, чтобы вырывать реальных людей из реального мира и так издеваться над ними? Кто настолько сильно ненавидит их? Ответ в голове был только один: тот, кто ненавидит саму Мэйбл. Тут был только один такой человек — мистер Дюренс. Девушка двинулась обратно по коридору — в палаты она больше не хотела заглядывать, и даже не потому что у неё тряслись руки и ноги от страха — она больше не могла смотреть на них. А ещё она боялась увидеть там старшего брата своего одноклассника. Он был классным, когда прошлым летом угощал её мороженым с клубникой. Он тоже пропал спустя два месяца. И его тело (хотя бы тело!) тоже не нашли. Мэйбл могла бы ему помочь, если он тут, но нет. Не сегодня. Сегодня она просто хочет помочь себе выбраться. Она хочет помочь себе забыть ужасное обгорелое лицо и чёрные волосы на белой подушке. Она много ещё чего хочет, но этого — больше всего прямо сейчас… — Тупая ты сука, — раздалось за спиной и девушку как будто бы парализовало. То ли от страха, то ли он острого укола в шею, — тебе же было сказано — не ходить сюда. Мэйбл хотела закричать, но звука из открытого рта не последовало; только лишь моментальная тяжесть в голове, в теле. Только лишь полная пустота и глубокий чёрный сон. *** Голова раскалывалась, казалось, на молекулы, а из молекул — на атомы, но помимо этого очень явно ощущалась холодная поверхность, на которой Мэйбл посчастливилось (а посчастливилось ли?) очнуться. Перед глазами — неестественная темнота, а ещё, кажется, металлический потолок. Мэй попробовала поднять руку, а заодно и себя, но со страхом обнаружила, что ни одного телодвижения сделать была не в состоянии. Даже голову не повернуть. Неожиданно на Пайнс напала паника: то, что случилось с молодым парнем этой ночью, то, что происходит в левом крыле этой адской лечебницы; её одиночество прямо сейчас — поблизости не было ни Билла Сайфера, который, как бы хотелось верить Мэйбл, не позволил ей лежать тут, на леденящей спину железной штуке; рядом не было Диппера, не было подруг и не было родителей — была только Мэйбл Пайнс и пустая, круглая и холодная комната. Страшно тихая, если не считать тяжёлое и очень испуганное дыхание самой девушки и чьих-то, внезапно появившихся шагов по железным полам. Пайнс хотела сдержать всхлип и слёзы, но не получилось: капли, по сравнению с ледяным воздухом в пространстве, обжигали, катились в ушную раковину и засыхали на полпути, неприятно стягивая кожу на лице; хотелось плакать в голос, но из-за пугающего ужаса он как-будто бы пропал — Мэйбл даже не могла позвать на помощь. — …я говорил, — раздалось где-то за головой, — что её не нужно было оставлять Сайферу. Она как наглая настырная крыса — лезет везде, где не нужно. — Но мы не можем противоречить нашим законам, потому что… — Чёртова демократия! Голоса показались девушке незнакомыми, хотя как следует расслышать ей не удалось. Вместо этого в глаза будто воткнули вилки — яркий свет, появившийся настолько внезапно, что девушка не успела подготовиться, пробирался и прожигал до самого мозга. Тело, хоть и не имело возможности двигаться, было крайне чувствительным, в том числе глаза. Начали проясняться силуэты людей: они подходили постепенно, один за другим, окружая Мэйбл, и, где-то на пятом, она сбилась. Все, как один были одеты в белые медицинские одежды, маски и шапки. Из-за резкого белого цвета рассмотреть лица лучше не получалось. — Пожалуйста… — прошептала Пайнс, — пожалуйста. Не было больше сил. Не было сил сопротивляться, не было сил защищать себя, защищать друзей и семью; не было сил говорить, просить, угрожать, умолять — было только жалкое «пожалуйста». Мэйбл закрыла глаза, но слёзы обиды, одиночества, страха катились вновь, и вновь обжигая и засыхая. Почему это всё происходит с ней? Она — всего лишь Мэйбл Пайнс. Она всего лишь девочка шестнадцати лет; она не закончила школу, она не знает, чем хочем заниматься в будущем, она не знает ничего о мире, она просто глупая девочка! Почему все ужасы вселенной окружают её именно сейчас? Почему она не может провести своё последнее лето с любимой семьёй, быть счастливой хотя бы какое-то время? Почему она не может влюбиться в кого-то, очень просто и искренне? Почему она не может гулять с кем-то под огромной жёлтой луной в Гравити Фолз? Почему она не может наслаждаться любимым мороженым и любимой музыкой вместе с любимыми подругами? Почему? Чем она заслужила это — лежать здесь, на холодном столе и подвергаться взглядам незнакомых людей? Чем она заслужила постоянный страх, бледность и худобу, чем заслужила ужасные мешки под глазами? Чем заслужила ненависть и презрение общества? Она всего лишь девочка шестнадцати лет из Калифорнии. Она всего лишь хочет жить, наслаждаться жизнью и любить её. Мэйбл почувствовала, что к её рукам, ногам и шее присоединили металлические кольца. Люди говорили что-то, но эта оглушительная истерика в голове не позволяла что-либо разобрать. Глаза, пусть и закрытые, безостановочно наполнялись влагой. Мэйбл не заслужила это всё. Она делала много глупостей. Она была непослушным ребёнком в детстве, она не всегда слушала родителей, будучи подростком; она отвергала мальчиков, когда ей исполнилось пятнадцать; она грубила учителям и сверстникам в порывах эмоций, когда спорила и не соглашалась с ними; она прогуливала уроки и однажды была на алкогольной тусовке, про которую не рассказывала родителям; она выкурила одну сигарету со своей подругой тайком, чтобы узнать, попробовать, ведь она — любопытная Мэйбл Пайнс. Она любила добавлять в мороженое скиттлс и есть его по утрам вместо завтрака; она не читала книги, которые задавали в школе на лето; она обманывала родителей. Она не готовилась к экзаменам. Она влюбилась в демона, не смогла спасти брата, подругу и какого-то случайного парня; она обещала помочь, но сейчас она не может ничего. Она делала много плохих поступков, она продолжает их делать, но ничего из этого не может нести за собой таких пыток. Мэйбл Пайнс не была идеальной, никогда не была. Но это — не то, что она заслужила. Она почувствовала, что стальные кольца начинают нагреваться, а из-за них и остальное тело. Чем дольше Мэйбл находилась в таким положении, тем больше она понимала, что по кольцам бежит электрический ток. Невероятно. Невозможно. Мэйбл не могла поверить, что это происходит на самом деле до тех пор, пока особо сильный заряд не прошёл по правой ноге. Пайнс вскрикнула, и так и осталась с открытым ртом; её истерика становилась громче — всхлипы и вскрики, плач, наконец, в голос, и редкое «пожалуйста». Очередной заряд. Снова. Снова и снова. Каждый раз сильнее, чем предыдущий. А потом — все вместе, все одновременно: на руках, на шее и на ногах. Особенно сильный и наиболее ощутимый; после него — оглушительный крик, жгучая боль во всём теле, яркий всплеск под веками. — Невероятно! Это понравится… Мэйбл не узнала конец фразы — она услышала другую. Она её запомнила: — Если расскажешь кому-нибудь что тут происходит — следующим сюда ляжет твой брат, его подружка и твой любимый Сайфер. Будь хорошей девочкой — не сопротивляйся, не мешай… А потом снова эта темнота, боль в каждом суставе и, кажется, запах обгоревшей кожи. И разве Мэйбл Пайнс это заслужила?