От меня не сбежать

Тяжёлое, на самом деле, пробуждение. Голова и тело болели неистово, а ещё жгло глаза. Зато поверхность, на которой в этот раз оказалась девушка, была вполне себе мягкой и тёплой. — Ох, она, кажется, очнулась… Знакомые, и, уже практически родные, голоса. Ребята тихо перешёптывались; взволнованно, на самом деле. — Где я.? — Тише, Мэйбл, — её погладили по голове, кто-то взял за руку и провёл по пальцам, сжал покрепче, чтобы успокоилась и поняла — всё хорошо. Сейчас — да, — тебе пока лучше не разговаривать. Врач сказал, что у тебя тяжёлое поражение электрическим током. Ты, кажется, сунула руки в щиток, а потом упала с лестницы. Тебя нашли в пролёте между этажами и… Нет! Всё было совсем не так! Сознание девушки кричало об этом, доставляя ещё большую, как моральную, так и физическую, боль, но, на деле, Пайнс не могла даже раскрыть рот: потому что больно; потому что нельзя. Она помнила, что будет, если она расскажет правду. Сейчас она была способна только молча лить слёзы. — Мэй, почему ты плачешь? Боже, дорогая… — Джейн попыталась обнять подругу, — всё уже позади. Всё хорошо. На тебя никто не злится, ты ни в чём не виновата. — Да, я просто… Больно, — тихо проговорила девушка, перевернулась на левый бок и уткнулась носом в подушку. — Врач сказал, что тебе просто нужно поспать пару дней. Такой тяжёлый результат произошёл также из-за усталости и нервных переживаний за последнее время, а ещё… — Молодые люди, — послышался спокойный голос откуда-то сбоку, — время. — Ох, боже, — Джейн поднялась — Мэйбл всё ещё не открывала глаз, но поняла это по тому, что кровать перестала прогибаться под тяжестью подруги, — мы довольно долго тут сидели. Мэйбл, пообещай, что не будешь нас больше так пугать, — Пайнс не видела, но предположила, что Джейн улыбнулась и только потом вышла из палаты. Луи, скорее всего пошёл за ней. Вообще-то Мэйбл не могла пообещать. Совсем. Она сама не знала, что будет в будущем, она не знала в какую сторону смотреть, она не знала, кто враг, а кто друг. Она потерялась в пространстве, она потеряла счёт времени. Она потеряла практически всё, что могла, но единственное, что у неё осталось — это она сама. Это упустить она никак не могла, хотя с каждым днём она всё больше чувствовала, как её покидает желание бороться. За других, за себя. — Диппер? — тихо позвала Мэйбл. Тут же кровать в нижней части немного прогнулась и её руки коснулась рука брата. — Я так хочу поговорить с тобой. Правда, я хочу рассказать тебе очень много всего. Ты же умный, ты наверняка что-нибудь придумаешь, я знаю… — Молодой человек! — более настойчиво позвала медсестра. — Тише, Мэй. Мы обязательно поговорим. Обещаю. Но не сейчас. Сейчас — отдыхай. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне ладони и только тогда встал и ушёл. Девушка хотела закричать, чтобы он остался, чтобы не бросал её. Хотела закричать, что ей страшно, но ни звука проронить так и не смогла. Как только Пайнс-младший вышел за дверь — в неё снова вошли: Мэйбл открыла глаза и увидела: молодая девушка в белом, катила перед собой небольшую металлическую тележку с белой простынёй сверху, на которой покоились медикаменты. Мэй поёжилась и невольно вжалась в кровать. — Не бойтесь, мисс Пайнс, — мягко произнесла медсестра, — это просто снотворное и успокоительное. Вам нужно хорошо поспать. «Она хочет меня убить», — пронеслось в голове у Мэй и она её сильнее постаралась отодвинуться от надвигающейся опасности. «Они все хотят прикончить меня». — Пожалуйста, не надо, — прошептала пациентка и почувствовала, как в глазах собираются слёзы, — пожалуйста, я сама смогу уснуть. Честное слово… — Мисс Пайнс, тут лекарство, от которого вам станет лучше. Пожалуйста, не сопротивляйтесь. После того, что вы пережили, вы нуждаетесь в особом восстановлении своих жизненных сил. Мэйбл замерла. Она, эта медсестра, которая сейчас, кажется, усмехнулась крайне мерзко, едва обнажая пожелтевшие зубы, прекрасно знает, что произошло на самом деле. Да, конечно… Они все тут всё знают. Они все — весь город, — один большой организм, который работает синхронно, управляемый единым органом: хитрым мозгом. Старым и высохшим, но работающим. Именно — мистером Дюренсом. Все, кто не приживается в этом организме — погибает; если быть точнее — их убирают. Убивают. Пайнс замерла, а медсестра, воспользовавшись этим, ввела небольшую иглу в вену на сгибе локтя, после чего, вновь хитро улыбнувшись, удалилась со своей тележкой. Девушка, не продержавшись в сознании и минуты, провалилась в сон, на удивление спокойный, но на подкорке сознания маячила надоедливая идея. Да, ей было больно, она, практически, рассталась с жизнью, и даже сейчас не может назвать себя полностью живой, но это ни за что на свете не будет длиться вечно. Она должна разбить мозг этого города. Она должна уничтожить его. Ради собственной жизни. *** Девочка проснулась очень мягко и легко, как бы странно это ни звучало: никакой боли в теле, никакого чувства опустошенности и никакого жжения в глазах. А ещё была прохладная большая рука в её собственной. Пайнс открыла глаза и немного ослепилась от лампы на тумбочке. Затем, привыкнув к свету и пробежавшись взглядом по палате, она улыбнулась: ей бы хотелось назвать это пробуждение одним из лучших, но ситуация немного не та. Билл дремал над какой-то бумагой, но всё равно не распускал их руки. Мэйбл перестала дышать. Может, на секунду, а может, на целую вечность — она не считала; а всё потому что Билл Сайфер был настолько прекрасным, в этой мрачной темноте, но с белым светом, который исходил от лампы и мягко падал на его лицо, выделяя идеальный профиль. Он был сосредоточен, но часто моргал, и от этого его ресницы трепетали; он был немного расслаблен — это было заметно по его расслабленным губам и совершенно спокойному взгляду, по волосам, растрёпанным светлым гнездом, по неаккуратно завязанному галстуку и немного мятой рубашке на спине. Чёрт возьми, наверное это лучшее, что доводилось видеть Мэйбл в своей жизни. Видеть и чувствовать — её рука всё ещё расслабленно и мягко лежит в его. Он совсем не такой, — почему-то подумала девушка, — каким хотел бы казаться. Он не самый крутой парень в мире, он многого не знает и не умеет, он такой же чувствительный, как и все остальные люди. Он обычный — и это его лучшее качество. — Ужасно выглядишь, — заметив шевеление на кровати, Сайфер отпрянул от своих записей и перевёл взгляд серо-зеленых глаз на Мэй и его лицо тронула лёгкая улыбка — в этот момент в уголках его губ собрались крохотные морщинки-лучики. Девочка не смогла не улыбнуться в ответ, более смущённо и устало. — Ты тоже так себе. Он отложил свою бумагу в сторону и подвинулся ближе, так, чтобы была возможность дотронуться до лица, погладить пальцами кожу и волосы. — Ответь, как у тебя это получается? Девушка не понимала, но продолжала улыбаться. Она, кажется, даже вопроса не поняла — так приятно было чувствовать не просто прикосновения и взгляды человека, к которому испытываешь чувства, но и его внимание, заинтересованность в себе тоже. Потому что Билл Сайфер правда тратит своё время на то, чтобы сидеть тут, чтобы разговаривать с Мэйбл, чтобы гладить и перебирать её волосы; чтобы смотреть ей в глаза. — Что именно? — Влезать в неприятности. Как ты умудрилась оказаться на больничной койке? Я думал, что Пайнсы не знают, что такое болезни. — Пайнсы тоже люди, — усмехнулась она. Он немного помолчал, глядя куда-то очень глубоко, не просто в глаза, а туда, дальше, что, казалось, он провалился вниз и уже не сможет выбраться, а потом добавил, совершенно серьёзно: — Пайнсы, вероятно, самые особенные люди, которых мне доводилось видеть. Это был тот самый комплимент, от которого у Мэйбл замерло сердце; потому что он был одним из первых; потому что он относился не только к самой Мэй, но и ко всей её семье, а она любила свою семью больше всего на свете. Этот комплимент был особенным, потому что Билл Сайфер принял её семью. Он выражал это таким образом, такими словами; таким способом. И это было лучшим, что случалось с ней за последнее время. Точно лучшим. — Я хотел сказать, что твой брат действительно какой-то особенный: на меня ещё никто так долго не злился. Когда я хотел зайти сюда, он угрожал, что убьёт меня. Боже, опять эти угрозы. Где его фантазия? — Вся фантазия досталась мне. — А весь ум, видимо, Дипперу. Хотя, сейчас по нему и не скажешь. Мэйбл снова улыбнулась. — И всё-таки, что произошло? Мне правда интересно, почему ты валяешься тут, вместо того, чтобы отрабатывать своё наказание. Мэй замялась. Она не знала, что ему сказать: предоставить ту легенду, которую сочинили тут и уже поведали её друзьям или рассказать правду. Ей было безумно интересно, знает ли Билл про правое крыло. Знает ли он, что происходит тут на самом деле? — Кхм, Билл, — начала аккуратно девушка, — скажи, а что находится в правом крыле больницы? — Правое крыло? — удивился молодой человек. — Ну, кажется, там лежат люди с сильными заболеваниями. Честно говоря, я не был там никогда, потому что врачи никого не пускают — очень легко подхватить что-то смертельное. А что с ним не так? — Меня не пускали туда, когда я работала. Теперь понятно почему. Ужасно. Это на самом деле страшно — Билл, единственный этого города, не знает, что происходит в этом чёртовом месте. Его длительное отсутствие отразилось очень сильно: демон, буквально, вернулся не в свой город. А может быть, в город вернулся совсем не демон. — В общем, всё произошло так, как тебе наверняка рассказали: в коридоре мигал свет и я решила это исправить. Сунула мокрые руки в щиток с проводами, меня сильно долбануло и я упала. Я… извини, я плохо помню, что было дальше. Он прищурился и снова посмотрел в глаза: возможно, он что-то понял, например, что девочка врёт ему. — Хорошо, давай сделаем вид, что я тебе поверил. Сейчас. Наверняка наступит время, когда ты захочешь рассказать правду. Я не собираюсь на тебя давить, тем более, когда ты в таком состоянии. По коже Пайнс пробежал холодок: его голос был очень серьёзным, и в то же время очень хитрым, но, тем не менее он продолжал смотреть без ненависти. Мэйбл спросила: — Когда я смогу выйти отсюда? Кажется, моего наказания никто не отменял. — Забудь об этом, по крайней мере на пару дней. — Меня не накажут ещё сильнее? — усмехнулась она. — Куда уж сильнее. Жизнь тебя и так от души наказала, иначе бы тебя не было здесь. Мэйбл улыбнулась, Сайфер тоже. Всё это было очень мило, если бы не вся эта ужасная ситуация. Но, если бы не вся эта ужасная ситуация, не было бы ничего. — Я хочу домой, — тихо произнесла девушка, — мне тут очень некомфортно. На лице Билла отразилось некоторое разочарование и сожаление: он всё не так понял. Мэй постаралась это побыстрее исправить: — Я имею в виду, тут — в больнице. Я хочу к тебе домой. Хотя, домой — в Гравити Фолз, я бы тоже хотела… Билл поник: девушка заметила это. Она попыталась его успокоить, сжав руку покрепче. Он ответил тем же, приблизился сильнее, проводя рукой по спутанным длинным волосам, убирая мешающие локоны, и, кажется впервые в жизни, глядя с такой нежностью, что хотелось остановить сердце, вытащить его и отдать ему, лишь бы он не расстраивался. — Мэйбл, — он смотрел так внимательно, видимо пытался запомнить каждую родинку на лице девушки, — я… хотел бы извиниться. Мне так жаль, что я затащил тебя сюда. В тот момент я думал, что это лучшее решение — манипулировать твоим дедом при помощи его больного места. Тебя. Мне бесконечно жаль, что теперь в этом замешан твой брат. Я правда не знаю, как он оказался тут, и я точно так же был удивлён. Сейчас я думаю обо всём этом и понимаю, что наломал много дров. В прошлом тоже. Я… действительно не знаю, зачем я всё это делал. Я никогда прежде не был таким. Извини, я не пытаюсь оправдать себя, я просто не хочу, чтобы ты, или кто-то из твоей семьи, или кто-то из другого мира страдал за то, с чем я справиться не смог. Мне правда жаль, Мэй. Сейчас я уже ничего не могу сделать, но я обещаю, я заберу тебя, как только будет возможность. Мэйбл затряслась, Сайфер заметил это, поэтому поспешил обнять её, покрепче прижимая к себе. В его руках она казалась таким маленьким ребёнком, что молодой человек неволько улыбнулся. — Ну и чего ты плачешь? — подумав, что напускной строгий тон вернёт девушку к прежнему состоянию, он обратился к ней, однако всё равно ласково погладил по голове; зарываясь пальцами и вздыхая, не удерживаясь от того, чтобы не закрыть глаза и не повести носом; не потереться щекой. — Это… просто это звучало так мило, — произнесла она, успокаиваясь и натягивая улыбку. Она не хотела, чтобы Билл её отпускал. — Ничего личного, это моя работа. Следить за тобой. Ну, ты помнишь, — нотки былого безразличия, но внутри такой огонь и какие-то чувства, которые замёрзли миллионы лет назад, а сейчас их будто бы поджаривают на раскалённой магме. Кто-то определённый. Он вдохнул сильнее, глубже, чтобы этот странный запах леса, медикаментов и собственный, Мэйбл, осел в лёгких на подольше, чтобы запомнился, снился. Он провёл руками по спине ниже, окольцовывая талию, и легко поцеловал у самого уха, лизнул мочку, сошёл с ума и спустился к шее. То, как дрожит Пайнс под руками, как зарывается руками в волосы в ответ, как теплеет её кожа оказывало на него такое действие. Он не сдерживается и целует. Как никогда. Глубоко и мокро, ловит язык девушки и немного кусает, а потом посасывает, будто извиняясь. Она отвечает так же горячо, но совершенно неумело. Его это веселит, однако, ему льстит: он считает, что должен быть тем, кто научит эту девочку всему. Они отрываются в тот момент, когда лёгкие горят огнём, когда задыхаются. Билл видит перед собой счастливое лицо и он не хочет, чтобы Мэйбл Пайнс оставалась тут, в этой ужасной больнице, воняющей медикаментами; в этом, постепенно, гниющем мире. Ей тут не место. Она должна быть счастливой, но не тут. Но факт того, что она улыбается благодаря ему, заставляет Билла улыбнуться в ответ, набраться терпения и спасать мир дальше. Чтобы вот так было всегда. Он погладил её по голове, хотел было уже снова приникнуть к губам, но ему помешали. — Сайфер, — в палату заглянула голова Олива, — извините, — произнёс он виновато, глядя на развернувшуюся картину и отводя глаза — нам нужно идти. — Хорошо, дай мне минуту. Олив кивнул и исчез за дверью, так же бесшумно, как и появился. — Прости, дела. Нужно решить кое-что с Дюренсом, — проговорил он прямо в губы и легонько поцеловал, будто касание; не осталось совершенно ничего, от того, что было буквально минуту назад. Молодой человек встал с кровати, поправив одежду и накидывая пальто. Он потряс бумагой, с которой сидел до пробуждения Мэйбл, — этот старик написал некоторые условия… — девушка краем глаза обратила внимание на содержание и на… — Что это за?.. — пробормотала она, вырывая бумагу из рук парня и принимая сидячее положение. Её совершенно не интересовала информация, однако почерк, которым был написан текст… Он совершенно отличался от того, что был на записках. Этот был корявым, ужасно неаккуратно-старческим и каким-то резким. На записках — ровный и плавный. Хитрый, как будто бы. «Хорошо, — успокоила себя Мэйбл, — это совершенно ничего не значит. Конечно же Дюренс не будет писать эти записки сам — у него определённо точно есть подпевалы. Тот, кто делает всю грязную работу. Сам старик ни за что бы не стал подставлять себя». — Что-то не так? — спросил демон, забирая бумагу. — Что? Ох, нет. Всё нормально. Я просто… удивилась. Почерк. Он такой странный. Ну, то есть, он очень неаккуратный. Говорят, что почерк отражает характер человека, ты знал? Пайнс с надеждой посмотрела на молодого человека: с надеждой, что он ни о чём не догадался, ничего не понял. Сайфер же ответил полуулыбкой: — Кажется, ты устала. Поговорим потом, отдыхай. Я зайду позже. Как только он вышел, Мэйбл вся покраснела, и, не в силах сдержать улыбку, нырнула под одеяло и укусила край подушки. Но что это было? Это поцелуй не походил ни на один из тех, которые когда-либо были у девушки. Чёрт, это слишком мило. Это было как в фильмах или типа того. Уснуть не получалось, зато под одеялом становилось жарко. Пайнс вновь выползла на свет, глубоко вдыхая свежий (насколько он мог быть таким) больничный воздух. На самом деле, ей нравился запах медпункта в школе: аромат медикаментов и какой-то свежести делал девочку более спокойной, однако теперь… ей становилось страшно. Пока рядом кто-то был, пока она спала — всё было нормально. Сейчас — в одиночестве и бодрствовании, — нет. Мэй села на кровати, свесив ноги, и осмотрела собственно одеяние: обычная белая ночнушка, с длинными рукавами, доходящая практически до щиколоток. В таком можно было бы пойти на Хэллоуин, приправив это парой кровавых пятен и мрачным мейкапом. Хотя, сейчас она и так живёт как будто в нескончаемом и слишком реалистичном Хэллоуине. Босым ногам, постепенно, становилось прохладно, поэтому, вернувшись обратно в кровать, Мэйбл перевернула подушку и уже собиралась было уснуть, но, кажется, свои законные часы она отоспала. …Мэйбл поняла, что теперь ей уже не уснуть. Мэйбл получила новую записку. Пайнс две минуты не решалась взять её в руки и прочитать, но чем больше она смотрела на неё, тем больше понимала, что просто так она не исчезнет; тем сильнее она сомневалась в существовании мира вообще. Как обычно свёрнутая пополам; как обычно, с одной стороны — «Мэйбл», с другой — текст, пропитанный не просто ядом и желчью: ненавистью, болью и чьей-то жизнью. «Дорогая Мэйбл. Я полагаю, что смысла скрывать мою сущность больше нет. Ты догадалась кто я, не так ли? Предлагаю тебе встретится и обсудить некоторые вещи. Возможно, я освобожу тебя, твоего брата и его подругу. Я знаю, как это сделать и я могу это сделать. Я приглашаю тебя в свой дом. Давай закончим эту войну, потому что я слишком стар для всего этого. Я устал. Я понял, что зашёл слишком далеко и хочу извиниться. Пожалуйста, приходи, как только прочитаешь это. С уважением, мистер Дюренс». «Это бред. Он окончательно свихнулся». Это ловушка. В каждой строчке этого текста было написано «это ловушка». Нельзя никуда идти — ни в коем случае. Если Мэйбл пойдёт туда, её не просто накажут — её убьют. Её просто уничтожат. Ко всему прочему — кто положил сюда эту записку? Наверняка не сам богослужитель. Тот, кто написал? Или в их банде головорезов кто-то ещё? Наверняка кто-то, кто похищает людей и делает с ними все те ужасы. И… не должен ли был Билл встретится с ним? Кажется, именно к нему он и ушёл буквально полчаса назад. Будет странно, если Мэйбл и Сайфер встретятся в доме Дюренса. А вдруг… это всё правда? Вдруг этот старик на самом деле хочет попросить прощения и отправить Мэйбл домой? А сможет ли Мэйбл просто так отправиться домой? Даже если зачинщик убийств найден и это Дюренс, но это совершенно не решает проблему города — как им всем выжить? Да, это похоже на мафию, на группировку убийц и психопатов, но в этом городе живут невинные дети, которые страдают годами; тут на самом деле много людей, которые не заслужили. Девушка решила: она отправится к Дюренсу. Прямо сейчас — в этой ужасной больничной одежде, посреди позднего вечера. Она должна разобраться в чем тут дело. Даже если Дюренс просто пытается заманить её туда — она пойдёт. Она сможет узнать что-то новое; что-то, что, возможно, сможет ей помочь в будущем. Подумав ещё некоторое время она поняла, что не умрёт: если бы он хотел её убить — он сделал бы это давно. А если это всё правда — она сможет отправить брата домой. Оглянув комнату в поисках обуви, девушка заметила только пару кем-то оставленных тёплых носков. Быстро натянув их на ноги, Мэй, накинула на себя старую куртку, непонятно чью и неизвестно как вообще тут оказавшуюся. Выглянув за дверь палаты, девочка увидела дремавшего на плече Пасифики Диппера, немного дальше — медсестру, сидящую за столом и листающую книгу: выходить тут — не вариант. Зато, в палате было окно. Вернувшись в комнату, Мэйбл сразу же подлетела к стеклу. Оно было очень плотно закрыто, Пайнс даже немного испугалась, что на звуки открывающегося окна сбежится весь медперсонал. Тем не менее, после пары сильных толчков, створка поддалась. И тут Мэйбл снова повезло — первый этаж. Оглянувшись по сторонам и не заметив случайных прохожих, она вылезла из окна и направилась в сторону центра города, именно туда, где жил и обитал богослужитель.