Укрощение Пса.

Цербер все стоит у окна. У Лавра появляется ощущение дежавю: вот сейчас воспитатель закурит, и скажет: "Лавр. Задержись. Нам надо поговорить." Внезапный толчок раздражения заставляет руки дрогнуть. Сколько ему тут еще сидеть? Чего Цербер добивается? Врать Лавр не любит, но не все можно говорить взрослым. Если честно - почти ничего. Значит, либо врать, либо молчать. Мелькает ассоциация на Ящера, как того бесило молчание и невнятное мычание воспитанников. Вот уж кто не стал бы особо долго разбираться. Козел с вечным похмельем. Цербер думает сыграть на контрасте? Чего он ждет? Ну, не укладывается в голове, что чистосердечного признания. Потому, что если и взбредет в голову признаться, то следующим пунктом повестки будет отдать ключи, а кто с тобой был, а зачем вам ключи. Нет уж, молчим так молчим. Хотя если Цербер хоть немного напоминает Ящера, это будет трактовано как признание своей вины. Ящеру обычно хватало секунд тридцать до начала сиплого ора. "Шел четвертый час затяжного боя. Мало было нас, да осталось двое..." - в голове крутится мотив песни. Когда этот психолог доморощенный наиграется? В комнате повисает молчание. Время словно замирает, и Лавр впадает в странное полусонное состояние сродни оцепенению. Две статуи в комнате: мужчина стоит у окна и мальчик сидит, понурившись, на стуле. Яркая мысль разбивает оковы, и Лавр поднимает голову, а затем и сам решительно поднимается со стула: - Всё? Я могу идти? Или мне признаться в убийстве Кеннеди и взятии Бастилии? Могу подписать бумаги кровью, лучше брать Крысиную, им все равно не жалко. Цербер еще пару секунд смотрит в окно и еле слышно произносит "жаль". Затем резко разворачивается, с безразличным лицом подходит к Лавру и отвешивает ему мощную плюху с правой, открытой ладонью по уху. Нанести вред таким ударом трудно, но глушит он хорошо. Голова мотнулась в сторону, в ушах звон. Тяжело дыша, Лавр смотрит на воспитателя. Молчит. Началось? Или просто довел-таки и Цербер сорвался? Уйти? Нет, да и не даст. Ответить? Что? Устроить крысиную истерику? - И что? - подросток жестко выплевывает презрительный ответ. Цербер пристально смотрит на подопечного. Можно ответить. Объяснить. Многое объяснить. Но все, выбор сделан. Господа присяжные и заседатели, суд окончен, приговор подписан, вы свободны. Дальше работа палача. Еще бы знать, чего нужно добиться. - Положи ключ на стол и можешь идти. Противно. Противно, что подросток не понимает сейчас, за что именно он получил. И что за словами "можешь идти" он не услышит "можешь оставаться". - Какой ключ? От квартиры, где деньги лежат? - Лавра несет, он понимает это где-то на задворках сознания, но остановиться уже не может. Значит, Цербер знал про ключ, как он и думал. Какой спектакль разыграл, а туда же - чистосердечное признание. Звон в голове утихает, но появляется тонкий гул - признак приближающейся ярости. Левая рука воспитателя хватает ошейник мальчишки и слегка сминает. Так, чтобы можно было дышать, но очень трудно кричать. Цербер рывком сажает Лавра на стул. Два пальца правой руки пропихивает под ключичную кость и слегка напрягает, оттягивая ее на себя. Это больно, хоть и не очень. Зато очень хорошо понятно, что небольшого усилия хватит, чтобы боли стало больше. В разы. Лицо мужчины при этом остается по-прежнему бесстрастным. Чего не скажешь о Лавре: вспышка гнева на мгновение застилает глаза. ТОЛЬКО НЕ ОШЕЙНИК. Пес в ярости, ошейник - знак принадлежности к стае, это то, что непозволительно трогать, тем более чужаку. К этому примешивается загнанный глубоко страх астматика перед невозможностью дышать. Глаза Лавра увеличиваются, он коротко взрыкивает и дергается, насколько позволяют пальцы Цербера, перехватывает руку, не ту, что причиняет боль, проникая под ключицу, а другую - удерживающую его за ошейник. С таким же успехом можно пытаться сбить стальной рельс. - Отпусти! - хрипит он, сверкая глазами. Цербер ослабляет захват на ошейнике, но не отпускает. - Ключ. И ответы. Зачем он тебе, и кто был вторым. Лавр, все так же тяжело дыша, смотрит на воспитателя. Или укротителя. Черт знает, какое слово более подходящее сейчас. Парень еще раз пытается рывком сбить руку, держащую за ошейник. Не выходит. - Нет у меня ключа, - ответы бросаются в лицо, Лавр прожигает взглядом Цербера и пытается освободиться от давления под ключицу, двигая плечом. - Я не знаю, какой ключ вам нужен. Цербер ждет несколько секунд, мучительно долгих для обоих. - Знаешь, подумай еще раз. И не дергайся, больнее будет. Оставшиеся сомнения рассеялись, уязвимое место вычислено безошибочно. Зачастую мы сами создаем свои слабости. Воспитатель слегка наклоняется, одновременно притягивая Лавра за ошейник. Их лица оказываются совсем рядом. - Сейчас у тебя еще есть выбор. Не такой богатый, но есть. Но третий раз я спрашивать не буду, - Цербер говорит шепотом, и впервые в его голосе отчетливо слышны эмоции - ярость. Взгляды схлестнулись, точно две волны. Нет, еще не схлестнулись, а только поднялись, и кто бы ни победил, результатом будут разрушенные города. Но какой тут может быть выбор? Дергаться Лавр перестал, смирившись с несильной, но неослабевающей болью. А вот когда Цербер вновь притянул его за ошейник, почувствовал такой прилив ярости, что еще чуть-чуть и, кажется, зубами впился бы в руку мужчины, как бешеный пес. Выбор. О каком выборе он все время твердит? - Какой выбор? - Лавр вскидывает подбородок. Цербер ослабляет захват, и Лавр снова оказывается на дистанции, с которой видно хоть что-то, кроме лица. - Трудный - ответить мне. Или продолжать упираться и принять последствия. Теперь уже можешь догадаться, какие. Как ни странно, воспитатель отпускает и ключицу, и ошейник. И усмехнувшись, быстро проводит Лавру рукой по волосам, против шерсти. Пусть как хочет, так и понимает. Лавр с ненавистью смотрит на воспитателя. Еще и по голове погладил - насмехается, дрессирует как собаку, кнутом и пряником. В мыслях проскальзывает нецензурное слово. Пес - это не комнатная собачонка, нельзя его безнаказанно тягать за ошейник! "Выбор, последствия," - издевается или правда верит в то, что говорит? Что можно сказать человеку, пропахшему Наружностью, понятия не имеющему о Той стороне? Как объяснить, когда "надо" оказывается жизненно важным вопросом. Даже если б Лавр захотел, даже если б Цербер поверил, Дом не позволит сделать это. Ответить, умолчав о том, кто был вторым? Если б можно было признаться частично, Пес подумал бы об этом. Но Цербер докопается, догрызется до всей истины - если ему ответить хотя бы на один вопрос, он заставит ответить на все. В памяти Лавра встает сгорбленная у стены фигурка, тихо и отчаянно рассказывающая, о том, что случилось. Им нужен этот ключ. А значит, выбор сделан. Лавр на мгновение прикрывает глаза, набираясь решимости перед тем, что сейчас произойдет. Что он успеет сделать, прежде, чем Цербер осуществит свою угрозу? Вскочить и забежать за стул? Воспитатель перехватит его на полпути маневра. Значит, "мое оружие - слово". - Отвечаю. В испанской инквизиции вам бы цены не было. В армии, наверное, тоже. А вот идти сюда вы погорячились... Из многих новобранцев признания повыбивали? Воспитатель пожимает плечами, в его голосе звучит разочарование: - Полчаса пытаюсь тебе объяснить, что тупое упорство только ухудшит твое положение. Но ты не пес, а какой-то баран. Попер головой вперед, мысли выключились. Воспитатель хватает Лавра за шиворот, стаскивает со стула, укладывает лицом в пол. Ошеломленный мальчишка не успевает опомниться, как взрослый упирает колено между его лопаток и снимает с вырывающегося подростка ошейник, тут же наматывая себе на запястье. - Вернешь ключ - получишь обратно. Одной рукой подняв Лавра за воротник, второй воспитатель открывает дверь кабинета и сильным толчком в спину вышвыривает его в коридор. Глядя, как споткнувшийся подросток поднимается с колена, Цербер добавляет: - Впрочем, выбор есть всегда. Можешь меня убить. И захлопывает дверь кабинета.