Слабая

Большой загородный коттедж и не единой души рядом. Молчание, что гложет помутневший от наркотика разум, и сердце, распадающееся на крупицы от одиночества и зависимости. Я уже триста шестьдесят пять раз успела пожалеть о том, что была под кайфом, когда хозяин предлагал сделку. Будто сделку с дьяволом. Хотя так оно и есть. Хозяин… уже даже в мыслях именно так именую этого блондина, на вид которому не больше двадцати. Он приходит в дом под вечер. Сначала дарует облегчение, а потом безжалостно его забирает, цепко хватая за волосы и волоча по разбившейся реальности. Я до сих пор не знаю, как его зовут. И как-то знать совсем уже не хочется. Триста шестьдесят пять раз я успела пожалеть обо всем на свете: мои поступки, зависимость, даже то, что я родилась, вызывало у меня сомнения в праведности и надобности. Хочется испариться, исчезнуть… или просто зажить нормальной жизнью. Жизнью, в которой нет ни слабости, ни зависимости. Однако этому не бывать, ведь случившегося не исправить, время вспять никогда не обернуть, и все, что имеется — это способность восстанавливаться, лечиться, заживлять раны, латать дыры в душе и склеивать оборванные по ошибке нити. И этого, пожалуй, должно хватить, чтобы выжить. Должно хватить, но не хватает. Жесткие шаги, быстрая походка и неумолимые намерения — я слышу пришедшего хозяина. Слышу то, как быстро он ступает по паркету, доходит до лестницы, как в такт секундной стрелке часов в моей комнате его ноги поднимаются по ступенькам на второй этаж. Стрелка бредет к 12, не упуская ни одной метки, и когда самая маленькая достигает 7, вторая (которая такая же красивая, резная, как и маленькая, но длиннее нее), на пару с секундной, — тощей и длинной, — становятся на 12 — дверь в комнату открывается. И я вновь вижу хозяина, как всегда идеально одетого и с лениво-пытливой ухмылкой на лице. Чувствовала его взгляд, съедающий меня изнутри и подрывающий, будто я на пороховой бочке, а затем собирающий по крупицам в одну чашу. Он вновь пришел вовремя, очень точно, ровно в 7 вечера, он как всегда выглядит совершенно, и он как всегда, как и все триста шестьдесят пять дней до этого, хочет от меня лишь одного — секса. Я дам ему нужное, а он отдаст мне дозу. Триста шестьдесят пять дней ничего не меняется. — Здравствуйте, хозяин, — по обычаю с уважением обращаюсь к парню, затягивая его в комнату и снимая с него пиджак. Привычно усаживаю его на кровать, садясь сверху и целуя. Именно к такому приветствию он меня приучил ровно год назад, когда я, ничего не сказав родителям, собрала свои вещи и сбежала из дома, пока мама и папа торчали в пробке по пути домой; примчалась к восьми часам вечера к домику в лесу и вляпалась в рабство по уши. — Вы пришли очень вовремя, хозяин. Я ждала вас с самого пробуждения, — он любит, когда я говорю, что скучаю по нему. И обожает, когда обращаюсь к нему с особым уважением. Прикрыв глаза, по привычке опять целую хозяина в губы, в поцелуе выпрашивая щепотку слабости. Мне нужно уколоться, и только потом я сумею продолжить забавы. Сегодня выдался психологически тяжкий день, и разум, и тело начинают поднывать, скуля и вынуждая меня хорошенько поработать, чтобы как можно поскорее заполучить то, что подарит эйфорию, сравнимую с хорошеньким оргазмом. — Хозяин, прошу, дайте мне его, — расстегивая рубашку, шепчу ему в самую шею. Комната наливается моими вздохами и тиканьем настенных часов, точь-в-точь с которыми действует хозяин. Он быстро переворачивает меня, укладывая на кровать, а сам усаживается на бедрах. Чаще в этой позе нахожусь я... — Обычно ты можешь дотерпеть до восьми, — покусывая кожу на шее, насмешливо проговаривает, вновь вкладывая в слова килограммы неприязни и ненависти. Презирает меня за слабость. Только это меня не волнует. Просто дай мне дозу, пока ломка не забила по венам и разуму бешеными ударами стервы. Все никак не пойму, чего ему стоит отдать мне дозу раньше восьми. Какая разница? Все равно он трахает меня только когда я под кайфом, а до восьми идут игры. Что за тараканы руководствуются твоим мышлением, хозяин?.. — Не игнорируй меня, — дал пощечину, к которой мои щеки еще не сумели привыкнуть. Он все-таки редко прибегает к такого рода насилию. — Я с тобой разговаривал, идиотка, не думай, что можно отмалчиваться. Почему сегодня тебе так сильно нужна доза? — усмехнувшись, он начал развязывать нити корсета, в котором я часто встречаю его по его же приказу. Он требует ответа, а мое тело и глухой ум требуют уколоться, и два эти требования очень крепкими узами связанны для меня в моем положении раба. — Хозяин, сегодня я просто, к своему сожалению, обдумывала вопросы, связанные с моим положением. Размышляла над… смыслом своей идиотской, падшей жизни. И от того, к чему я в итоге пришла, становиться очень не по себе. Итог камнем на шее висит, грузом на душе представляется. Поэтому хочется моей слабости, которая смоет нахер с пляжа эти грязные результаты одиноких раздумий, — следила за хозяином, который старательно притворялся (как мне казалось) внимательным слушателем. На душе уже действительно тучи собрались и шторм бушевал. Я всем телом и душой чувствовала смесь терзаний душевных и психологическую, физическую привязанность. Захотелось куда-то выплеснуть всю гадость, скопившуюся во мне за эти шесть лет зависимости. Хочется скинуть навсегда груз, давящий на плечи. Скинуть с себя противный крест наркомана, который я волочу на спине так долго. И я выдам все хозяину, смотрящему на меня, на мои переполненные грустью и разочарованием в своей судьбе глаза… смотрящему с открытостью и сожалением. — А если совсем честно, то я уже год над этим думаю, но вот сегодня все размышления и мысли в одну огромную кучу переживаний скопились, и, увы, слабость— это то единственное, что может залатать душу, а так как я с тринадцати лет привязана к ней, то теперь не только душа, но и тело, и разум требуют порошок, — совсем правду, совсем непонятно, совсем завуалированно и путано по-началу раскрыла все хозяину. Он выслушивал меня спокойно, и бровью не поведя. Хотя я говорила довольно… глупо-философские вещи, до которых мне, наркоманке-рабыне, доходить не стоит. И он… судя по тому, что его лицо осталось тем же непринужденным, он не осмеял меня за такие слова. Наоборот. Слез с бедер, усевшись рядом на кровати, прекратил распускать корсет, и устремил на меня пытливо-непонятный взгляд. А затем усмехнулся. Тишину заполнило тиканье часов. Секундная стрелка с своем темпе бежала по циферблату. — Удивлен, что ты умеешь здраво оценивать обстановку, — поправив блондинистые волосы, сказал отрешенно. Рука опустилась в карман брюк, и выудила оттуда пакетик с порошком. Он сделал все сам. Сам растворил героин, смешал его с водой, сам нашел вену, с первого раза попал и бережно ввел раствор. Он был не по привычке обходителен и осторожен. Я следила за каждым его шагом завороженно и нетерпеливо. Сердце особенно быстро забилось, когда он поднес шприц к руке. Оно не выдерживало испытания секундами, требуя эйфории. И я ее получила. Слабость моментально подействовала на организм, и тогда все вокруг зацвело и заиграло яркими красками. И именно поэтому, на радостях, я притянула к себе хозяина, впиваясь в его губы одурманенным поцелуем и сливаясь с его телом. Неконтролируемо-жестко, несдержанно-рвано, необузданно-нежно я играла с ним прелюдию, подходя к слитию. От слития — к кульминации. Все было туманно и прекрасно. Сильные толчки… хозяин буравил меня так сильно и так восхитительно, как никогда раньше. А я стонала ему в ушко, покусывая мочку, расцеловывая каждый уголок его идеального, бледного лица. Тиканье часов было сражено стонами, хлюпаньем тел, звуками энергичных движений. Комната залилась мелодией секса, к которой эти стены должны были уже привыкнуть. Под утро, когда мы успокоились, я совсем отошла от наркотика и оргазмов. Хозяин поспешно уходил. Ничего мне не говорил. Не смотрел на меня. Его ноги ступали по паркету первого этажа, а я все никак не осознавала, что произошло ночью. То, что я поведала ему свою историю (пускай и кратко совсем), а он отреагировал на это без насмехательства, ввергало в запутанность и потерянность. Голова работала, выдавая новые теории, но я все еще не приходила к выводу, почему вдруг он стал после моего разъяснения таким… другим. Не понимала до тех пор, пока не вспомнила его взгляд, которым он пытал меня после откровения. В нем было какое-то прозрение и надежда. За целый год, что я его знаю, он выдал такой чувствительно-светлый взгляд впервые. И потом я вспомнила другой взор, которым он мимолетно наделил меня перед выходом с комнаты — такой разочарованный и разбитый. Я поняла, что натворила, и теперь вопрос: как склеить нить, разорванную по ошибке? Как доказать, что я чего-то стою, если уже показала, какое я безмозглое чудовище, подвластное наркотику?