Слабая

Очередное пробуждение для меня настало непривычно «рано». Все утро было необычным. Как минимум потому, что сегодня «утро» настало в семь часов вечера. И естественно, что, раскрыв глаза, я увидела хозяина. Он смотрел на меня, а его глаза будоражили кровь, выедали душу и размазывали меня по стенке. Настало пробуждение — настало унижение. Приподнявшись, я посмотрела на него, затем на часы, и убедилась, что это не он решил заглянуть ко мне пораньше, а я проспала до семи после того, как он всю ночь, вплоть до позднего восхода солнца, распалял мое тело. — Хозяин… простите, что не встречаю вас в должном одеянии, — прикрывшись одеялом и окончательно осознав, что я еще сильнее разжигаю в хозяине костер злости, не давая ему насладится видом того, как мое тело в тисках зажато стойкими объятьями корсета. Но его лицо не отвечает мне. Он молчит, смотря прямиком в душу. В мою душу, которую всегда можно рассмотреть в карих, но настолько тёмных, будто черных, глазах. — Ты знаешь, я кое-что решил для себя, — пробравший рукой под одеяло и сжав мою ягодицу, начал хозяин, в то время как я облегченно выдыхала — он ведь заговорил и даже тему моей оплошности не поднял. Слишком добр, но я отвечу на его доброту тем же. — Хозяин, расскажите мне, что вы решили. Если хотите этого, — приобняв его за плечо, прошептала на ухо. Он опрокинул меня на кровать, образуя между нами некую грань в виде одеяла. Его рука оторвалась от моей ягодицы. Рука оторвалась, но глаза по-прежнему разъедали все тайны души. — Я хочу, чтобы мы сблизились как можно лучше, — прошептал мне в губы, но совсем не имел желания поцеловать. Сказал то, о чем раньше даже думать при мне не мог. И вчера показал то, что поверил в меня, а сегодня утром, вслед за ночной темнотой, его вера в меня исчезла. Только вот… солнечный свет уходит, темнота на улицы возвращается, и теперь я вижу, что в его глазах вновь сверкает ушедшая утром вера. Ко мне в руки пришел шанс, с мыслями о невозможности которого я засыпала сегодня. Если я сумею все же склеить нити, которые я вчера, оступившись, разорвала… Нельзя терять возможности обрести хоть одну верящую в тебя душу. — Я готова сделать все, что вы захотите, хозяин. Глаза его метнулись в сторону, на часы, тиканье которых для меня уже не было заботой вовсе. Я их почти не слышала. Ведь мысли, гремящие в голове, не позволяли реальности пробраться в разум. Никакой реальности, кроме реального разговора с парнем, вновь вернувшем свои многословные глаза ко мне. — Я хочу, чтобы ты рассказала мне о первом употреблении наркотика. И причинах, по которым ты это сделала, — ложась около меня, говорил хозяин, проявлял дружескую заинтересованность, нежели хозяйские замашки. Это притягивало и располагало к откровению. — Я… здесь, по сути, нечего рассказывать. Мне было немного больше тринадцати, я сбежала из дома… из-за какой-то мелкой ссоры с родителями, которую и ссорой назвать сложно. Но все-таки… я была очень вспыльчивая. Потому и ушла. Наша квартира — на окраине Токио и... лучше бы не уходила… — совсем не могла собраться мыслями, уходя в рассуждения, а не говоря о событиях. Но хозяин слушал, смотря на меня, следя за каждым движением тела, подсекая каждый тяжелый вздох и грустный взгляд. Он слушал и слышал. И его глаза все засекали. Я кожей чувствовала его взгляд, питающий меня чем-то вроде сожаления изнутри. — Я ушла в тот домик, в котором вы меня нашли. От дома до леса идти не так долго, а домик не так уж и глубоко в лесу запрятан, поэтому я пошла именно туда. Я знала, что там никого не будет. Знала, что это безопасное место. Я гуляла там с друзьями еще с одиннадцати лет. Но когда пришла, на своей шкуре испытала, что знать всего невозможно, — тяжелый выдох, попытка собраться силами, и мягкое касание щеки холодной рукой. Этот жест с его стороны придал мне сил и я продолжила рассказ под томный взгляд парня. — Там меня встретил мужчина. Его лицо было скрыто черной банданой. Он связал меня, накачал героином. Потом, когда я вырубилась… На то время иголки были моим самым большим страхом. Когда очнулась — повторил процедуру. И еще раз как контрольный выстрел. Трех уколов было достаточно, чтобы я навсегда подсела на героин. После этого я вернулась домой, наплела родителям, что была у подруги, о которой они ничего не знают и не узнают, потому что я им о ней не расскажу. Хотела забыть все, но пришла ломка. И тогда я вернулась в тот домик, надеясь, что дядечка в бандане там меня встретит. Не прогадала. И потом каждый день ходила в том домик в лесу на восемь, чтобы встретиться там с Бондом и получить дозу, которую я потом отрабатывала. Знаете, я бы добровольно никогда не укололась. И сейчас о многом жалею. Я слишком плохо поступила, уйдя из дома в тот вечер. Плохо поступила, пойдя в лес под ночь. И самое мерзкое — я позволяла себя трогать ему, позволяла вам меня трахать только ради дозы. Тошнит от понимания, в какую гадкую шлюху меня превратил наркотик. Но я не могу от этого никуда убежать, никак не могу избавится от привязанности к нему. Плохо от осознания того, что мною движет героин. И плохо от понимания того, что я могла этого избежать… Очень тяжело, плохо и тошно от этого на душе. Знаете, это самое прекрасное — высказаться. Высказаться и знать, что тебя слушали. А еще приятен этот поцелуй, который он мне дарует, как только я с выдохом умолкаю. Приятны эти ласки, которыми он обогащает мое тело. И душу заодно. Приятны нежность и трепет, которые он ко мне проявляет, аккуратно устраняя грань между нами. Приятны все жесты в мою сторону, сделанные ним. Хозяином. Физически приятны. До колик. Мне хотелось прервать ненадолго идиллию, в которую мы углубились сейчас, сразу после моего второго откровения. Хотелось прервать, чтобы выслушать его историю, но все было настолько нежно и приятно, что прекращать это не хотелось ради чего-либо. Сейчас происходило то, чего не было так давно — я смогла больше суток прожить без привычной слабости. Видимо, нашлась еще одна, аналогичная слабость, и, надеюсь, она не станет столь же губительной, что и первая, еще не вычеркнутая до конца из моей жизни. Эта ночь была истинно-особенной: хозяин прошептал на ухо одно короткое и идеально-безупречное имя, когда плоды его удовольствия впервые за все наше знакомство заполнили меня. Он уходил от меня только утром, озаренный первыми лучами света, а я постепенно осознавала, что без последствий эта ночь для меня не минует, ведь только с восходом солнца я могла оценивать события трезво. Я была счастлива. Лежала, нежась в кровати, наслаждаясь тем, насколько любовной и мягкой была эта ночь. Она не сравниться даже со вчерашней. Вспомнилось то, с какой бережностью он вчера заделал мне раствор, самостоятельно уколол меня… Но от таких воспоминаний я убегала к тому, какой волшебной оказалась сегодняшняя ночь. Он озарил меня теплом изнутри, одухотворил тело, и теперь мне хотелось лишь сходить в холодный душ, чтобы протрезветь от необузданной радости и пьянствующего восхищения. Но… Когда тело попало под прохладную струю, его вновь озарила отрезвляющая и в то же кумарящая первая стадия ломки. Что делать теперь, когда я только доказала верящему душой, что я не хочу зависеть от слабости? Я не могу поддаться гиблому делу. Я продержусь хотя бы этот день. Пришло время, когда я смогу со всей резвостью и стервозностью вступить на тропу войну с наркотиком.