Слабая

Тело содрогалось от унизительной боли, судороги хватали раз за разом, мне вновь было и холодно и жарко. Голова набивалась вопросами, неутрамбованными и выталкивающими прочь здравомыслие. Я будто выжила из ума, одно слова билось в голове, и с каждым воспоминаем о том, как легче мне становится после дозы — я содрогалась вновь и вновь. Содрогалась и чувствовала, как сильно ненавижу себя, не переношу саму себя на дух. Поначалу, после ухода Шу, все было относительно нормально. В ду́ше я почувствовала первые проявления ломки, — меня даже стошнило, — но могла с этим совладать. А потом, с каждым часом, жажда и потребность сковывали тело и разум в стальные оковы. Я лежала на кровати, нетронутой после пылкой любовной ночи с хозяином, и чувствовала, как по телу проходят раскаты громовых бурь, как в голове гремят молнии, как холодные волны накрывают с головой, а потом меня будто бросало прямиком в сердце ада — горящее и сжигающее все дотла. Так я провела целый день, корчась от боли и лишь иногда получая передышки. Тогда я громко и глубоко дышала, стараясь хоть немного отойти от пережитого шока, а потом вновь погружалась на дно наркотического океана. Через сильные шумы в голове, я все-таки сумела услышать, как отворилась дверь в спальню, а затем ощутила на своем плече неожиданный холод. Это было еле ощутимо, касание руки Шу еле пробилось сквозь преграду, и тогда я отчаянно хотела бросить свою глупую затею с обрыванием связей с героином, но все же смогла сдержаться. Не молила Шу о слабости, о необходимой дозе, а просто тихо посапывала, сказав ему «привет». Такое тяжело давшееся мне привет, что ни одним словом я не смогу никогда описать той моральной тяжести, что испытала, силясь удержать внутри раненой головы требования поскорее получить нужную, как кислород, дозу. — Не пытайся скрыть симптомы ломки. Я вижу то, как твое лицо искажено и руки под одеялом сжимают простыню от боли, — сказал с усмешкой хозяин, садясь на кровать около моего лица. Сощурившись, я перевела на него свой взгляд, направив его одной прямой неуклонно в голубые глаза. — Если знаешь, то почему бы не помочь? — злостно рыкнула, потеряв контроль над собой после его слов и того, как он смотрел на меня — так же, как в тот день, когда нашел меня в домике, валяющуюся на полу и вымаливающую дозу. И в этот раз, вспомнив прошлое годичной давности, я не хотела быть столь же ничтожной, как и в тот день. Правда, знаю, что если не получу дозу сейчас — буду упрашивать его всеми возможными способами. Хозяин усмехнулся, достав из кармана непонятный пузырек. Он поднял мое лицо за подбородок, рот автоматически приоткрылся. Почувствовала, как горлышко бутылька коснулось моих горячих и сухих губ, а потом во рту оказалась какая-то горьковатая жидкость. Я глотнула ее, а потом смотрела вопросительно на Шу, не желая открывать рот — мне почему-то стало безумно страшно. Я будто бы только что осознала, что нагрубила ему, а хозяину грубить непозволительно. Последует наказание. — Это твое лекарство от болезни. Чувствуешь, как боль отступает? — вопрос был задан спокойным голосом, он как будто забыл или и вовсе не обратил внимание на мою обеспокоенность. Либо не понял, из-за чего я так взволнована, и списал это на действие препарата, который он влил мне в рот. После его слов я словно вышла из транса. Прислушалась к своему телу, вслушиваясь в чувства. И… ощутила блаженную пустоту. Меня не била дрожь, холодный пот не сходил ручьями, голова не раскалывалась от того, как сильно по ней кувалдой била ломка. Мои руки, ноги — я могла ими двигать, ощущать свою власть над своим же телом. И самое главное — из разума выветрились все поганые мысли о слабости. — Я вообще не чувствую боли и других признаков ломки. Спасибо. — Теперь каждый раз, когда почувствуешь наступление ломки — пей это лекарство, — поставил на тумбу возле кровати пузырек с жидкостью, которой напоил меня и, тем самым, помог мне. — А что это? — Метадон. Больше тебе знать необязательно, но хочу предупредить: метадоновая программа — опасная и почти неэффективная. Вероятность того, что навсегда завяжешь с героином и не подсядешь на метадон — 1 к 1000. Готова к такому? — голубые глаза внимательно смотрели на меня, выжидая, когда я отвечу. А я, по сути, над словами хозяина и не рассуждала, потому что ответ мой и так ясен. Меня больше удивляло то, что он обо мне заботится. Который раз проявляет опеку. Кажется, я не смогу свыкнуться с мыслью о том, что хозяин спасет от слабости рабыню, никогда. — Мне нечего терять, поэтому, конечно же, я готова, — садясь с краю на кровать, отвечаю на заданный с минуту назад вопрос, и смотрю на Шу. Он все-таки до одури красив: бледно-золотые волосы, ярко-голубые глаза, тонкие и искушающие привлекательностью губы, точеные черты лица — его скулы сводят меня с ума. Он высокий и статный. И как же обожаю все его прелести, особенно те, что скрыты под одеждой! Его тело… не сказать, что он — качек, но я бы никогда не посмела назвать его дрыщем или дохляком. У него есть подкачанные — в меру! — мышцы. Словом, сейчас я хотела его до сумасшествия сильно. — Отлично, значит, перейдем к другому вопросу. Помнишь ведь, кем для меня являешься? — его шепот завораживает. Он садится около меня, резко стягивая с моего плеча его рубашку — единственное, что укрывало мое горящее тело от его глаз и рук. — Помню, — замерла, когда его зубы прикусили кожу на ключице. Короткая дрожь прошлась по телу, его легкий прикус будто окатил меня ледяной водой, но от этого мне не стало ни на каплю прохладнее. Я захотела его еще больше. — Тогда тебе стоит исполнить желание хозяина и… на тебе висит наказание, которое я очень хочу привести в действие. Прямо сейчас, — грубо поцеловал меня, яро сминая губы и неумолимо быстро углубляя поцелуй. Рукой он потянул меня за волосы, оттягивая назад, и сам наклонялся за мной, не разрывая грубый поцелуй. Он покусывал мои губы, отчего становилось еще горячее. Воздух вокруг нас накалился и стал таким же горячим, как в бане. Он быстро расстегивал мою рубашку, отрывая пуговицы через одну, а я, следуя его примеру, так же скоро расправлялась с его рубашкой. А после рубашки — без каких-либо колебаний расстегнула брюки. Он смотрел на меня, на время остановившись, его руки замерли на моей талии, своим тазом он прижал меня к кровати настолько крепко, что я не могла пошевелить никакой частью тела, расположенной ниже пояса. Он сжимал меня в тисках, и дыхание казалось недостижимой роскошью; глазами врезался в мои глаза. В тот же миг хозяин грубо прошептал: — Наказание не должно приносить удовольствие, — а затем что-то пронзило мою шею. Я почти не ощутила боли из-за действия метадона, но очень хорошо чувствовала, как мое сердце замедляется и руки холодеют. Из меня медленно высасывали жизнь. Я пыталась оттолкнуть его от себя; была в шоке, поняв, что он… укусил меня и пьет мою кровь. Он прижал мои руки к кровати, по обе стороны от моей головы. Я вскрикнула — он переместил мои руки вверх, закрепил их одной своей рукой над моей головой, держа за запястье, а второй, освободившейся рукой заткнул мне рот. Засунул несколько пальцев в уста, проводил ими по внутренней щеке, по небу, по зубам, и от этого становилось гадко. Я хотела укусить Шу за палец, но он не позволил. Я просто не успела сжать с силой зубы, как его пальцы уже покинули мой рот, а щека зудела от удара. Он посмотрел на меня, когда отстранился, и опять, уже набравшись опыта в этом деле, прочитал вопрос в моих глазах. От страха и шока я просто не в состоянии была что-либо говорить. А убегать я тоже не могла — он все еще держал меня прикованной к кровати его телом. — Не нужно делать вид, что тебе было больно, потому что метадон перекрыл боль от укуса. Не нужно жаловаться, какая ты несчастная, что попала во владения вампира, потому что этот вампир, если бы был таким бессердечным, каким его считают все, даже семья, позаботился о твоих ощущениях, дав тебе этот самый метадон. И не нужно пытаться сбегать, потому что тебе же от этого будет хуже. Я не стану тебя искать, но я тебе нужен, потому что метадон в наше время достать не так легко, а учитывая то, что на поиски дилера с этим веществом у тебя есть не больше двух суток, — ты не успеешь нарыть дозу вовремя. К тому же, это выглядит очень подло и низко — воспользоваться моей помощью, а потом кинуть меня, встретившись лицом к лицу с опасностью в виде моей настоящей сущности. Не будь гнидой, моя милая шлюха. Я слегка потрепала головой, пытаясь прийти в себя после потрясения. Он никогда не говорил мне так много слов одной репликой. Он никогда не показывал мне себя настоящего. И… он никогда не заикался о себе и своей семье. Не рассказывал, и слова не ронял о том, какой он вне этого загородного коттеджа. И… его слова… они — полная правда. А последнее предложение — звучит как вызов. — Шу, я буду расценивать это, — указала пальцем освободившейся руки на рану на шее, — как знак доверия. Ты же не каждому встречному показываешь свои клыки? Мне год с хвостиком их не показывал! И… я не могу уйти, пока ты не разрешишь. Я просто не смогу этого сделать, — я не хотела говорить, что чувствую к нему хоть что-то, пока сама точно не буду знать, что именно заставляет меня тянутся к нему даже после того, как узнала, что он — существо, кроющее в одеяле ночи свою убийственную страсть к живой плоти и горячей крови. — Не сможешь, потому что совесть мучает? Или просто потому что тебе некуда идти? Уверен, что тобой движут лишь корысть и нужда, — сказал он, а затем грубо меня поцеловал, не дав возразить. Видимо, ему просто хочется секса, а если меня сейчас не заткнуть, то разговор затянется на долго. И кто я такая, чтобы сметь возразить? Он завел меня и посадил на цепь как раз ради того, чтобы было с кем в любое время переспать. Остальное (наркотики, метадон, душевные разговоры) — лишь шикарные бонусы, доставшиеся мне при заключении договора с парнем, которого я называю хозяином. — Я — ваша рабыня, а вы — мой хозяин, верно? — спросила, сумев все-таки предотвратить беспрерывный поток поцелуев. От ответа зависит то, какой будет эта ночь. Но в любом случае — она мне понравится. — Да, — кратко кинул в ответ, а затем в очередной раз скрепил наши губы в союзе грубого поцелуя. Его рубашки валялись на полу: та, что была надета на меня — скомканная и порванная, а та, в которой Шу пришел ко мне, — без нескольких пуговиц, но без единого ранения. Брюки я с него стянула самостоятельно, с трусами справлялся он. Всю ночь я просто была рабом, который беспрекословно нагибался, выгибался, открывал рот, раздвигал ноги, по-сумасшедшему стонал или молчал в тряпочку, потому что так сказал хозяин. И меня это заводило. Пускай в душе я слышала отголоски тоски и обиды на свое положение, мне было до жути хорошо, когда он проникал в меня, тянул за волосы, заставлял прогибаться в спине, как настоящего акробата. Его плоть наполняла меня уверенностью в том, что есть кто-то, кто способен уделить мне время — целую ночь! Он входил и выходил, быстро и грубо, медленно и нежно, но каждый раз я получала огромную дозу наслаждения. Это был кайф, такой сильный, как во второй раз приема губительной слабости. Только чтобы получить такое наслаждение, я не должна была губить свое здоровье. Разве что чуть-чуть, когда он был особенно грубым и драл меня так сильно и быстро, как сучку. Каждый день заканчивался с потрясениями последнее время, но сегодня я сто процентов влезла в такие дебри, из который теперь будет тяжело найти выход. Кажется, что все, что твориться в моей душе — это полный беспорядок; невозможные чувства, раскиданные повсюду, никак не соберутся в кучу. Но главное — это то, что мой хозяин — это то, без чего я не могу прожить и дня. Я уверена в этом.