Слабая

Я проснулась и над моей головой уже стояла тень хозяина. Он, на удивление, был какой-то несобранный, растерянный. Но я не стала спрашивать. Мне было не до того. Как только я открыла глаза, почувствовала усталость, слабость в теле. Ноющую и непобедимую. Я не знала, что это за чувство, и никто бы мне не ответил, если бы спросила. Поэтому я просто слушала голос хозяина, посвящающий меня в курс дела. И все было плохо. Как хозяин сказал, сюда, в загородный коттедж, едет, кажется, его отец. Я многих слов не разбирала, потому что в голове что-то настойчиво шумело. Мне было плохо. Очень. Хозяин заставлял меня встань с кровати — и я слушалась, но ноги, мои ноги, они не смели прислушиваться к моим приказам. И я не знаю, что случилось со мной. Нет, я не знаю, но я уверена, что демоны вернулись. Утро с каждой минутой превращало меня в неживое дитя. Тревога убивала меня медленно, до дрожи в коленках душила. Холодная вода, когда я умывалась, оживляла лишь на секунды считанные, а затем, с уходящим эффектом я становилась осушенным телом. Нет, я не знаю, что случилось со мной. Платье. Оно лежало на моей кровати, и я вспомнила слова хозяина. Его наставления, которых не ослушаться. Ведь моя подростковая вольность осталась позади. Я просто тихо одевалась, безропотно, послушно. И черная ткань касалась моего тела, сжимала кожу, клеилась ко мне. Я бы хотела сбегать обратно к холодности, но это черное платье заставляло меня оставаться на месте. Я уверена, что это все в моей голове. Окно в моей спальне звало меня. Там был хаос, зазывающий и манящий. Этого слишком много. Мои жизненные неудачи встречали мою душу на пороге у города… Ветры бушевали и заблудшие души звали меня. Но еще один голос в моей голове твердил, что я глупа. Что я безвольна, потому мне следует идти к тому, кто создаст мое направление. Хозяин был на кухне, а моя воля была за стенами, но все остальное «я» оставалось со мной, у ног властителя. Я помню, когда хозяин будил меня, он приказывал одеваться и идти к нему. Я пришла, а потом вспомнила слова, всплывшие в моем сознании: «Ты — моя дочь». — Что значит «ты — моя дочь»? Это абсурд, — твердила я, занимаясь вопросом, а Шу смотрел в окно, за которым все бушевали заблудшие души, приглашая присоединиться. Его, неужто, тоже звали? — Того считает, что ты моя дочь. Нужно это доказать, потому что я не хочу… — он замолк, замолк, чтобы не продолжать вводить меня в заблуждение. Но голос в моей голове кричал, что мне стоит не открывать своего рта. — Сыграй мою дочь на отлично, — приказ, которому следует следовать. Ведь нельзя же противиться голосу повелителя. — Хорошо, — к чему лишние вопросы? К чему говорить то, чего никто не услышит? Никто не прислушивается к тому, что я должна сказать. А мое тело не готово было повиноваться мне. Я тихо пала на стул, чтобы не пасть ниц в пол. И передо мной стояла чашка чая и круассан. В животе что-то будто бы зашевелилось и я захотела сорваться с места, убегая прочь. Неужели цепи слабости еще не сорваны прочь? Я смотрела на хозяина, заставляя себя сделать глоток чая. Тяжесть этого была велика, но ради своего хозяина я же сумею подавить всякие невзгоды. Ведь хозяин моего тела мне необходим. Мне необходим хозяин моего тела. Хозяин моего тела. И плевать, кто завтра им будет, ведь сегодня он сидит со мной за одним столом. — Хозяин, я… мне плохо, — и холод вновь пленил тело, проникая под кожу и будоража кровь, бегущую по венам. Он медленно встал, недовольно оглядывая меня. А я сжималась в комок, пытаясь контролировать себя. Но мой самоконтроль был уже мертв и погребен под землю. Хозяин исчез с места, а затем появился предо мной с бутыльком лекарства в руках. Но я полагаю, что мне не нужно лекарство. Мне нужно поймать кайф, потому что утихающая боль в теле не усыпляет боль в душе. — Выпей, — он поставил пузырек около меня, а я схватила его, опустошая. И голова тогда прекратила разрываться, и желудок тогда прекратил вытворять кувырки внутри меня. Но в моей голове голоса все еще твердили, что безвольна. Они говорили, что я рабыня, что я слабая, и что у всех слабых есть личная слабость. Они говорили, что без нее мне не почувствовать себя живой. Голоса сказали, что слабость заберет мою душу, когда придет вешать меня, если я не отдам ей должное. Чертова виселица! И один голос сказал, что слабость — моя хозяйка. Я знаю, что я больна. Мой хозяин меня омертвит и оживит. — Хозяин, мне нужно другое, — поддаваясь голосам, я обращалась к Шу с просьбой. Ведь он способен помочь мне ублажить хозяйку? — Что? — он не моргнул, не дрогнул, не отреагировал, но потом исчез. Исчез, оставив за собой вопрос. Я расстроила его. Как жаль, ведь он был тем, кто мог сделать приятно. Он мог удобрить теплом меня изнутри. Ведь он мог достигнуть до корня неудач и обрезать его. — Держи, — он всунул в мою руку пакетик с порошком. И я спеша заделывала раствор. А потом, вспомнив о шприце, смотрела на хозяина долгим, молящим взглядом. Он достал из кармана шприц. Я быстро нашла вену, укололась. Тогда мне стало легче. Несмолкающие голоса в моей голове испарились, оставив за собой одно слово: «Слабая». Под осуждающим взглядом хозяина я растекалась на стуле от блаженства. Я, может, и смогла бы почувствовать себя виноватой, но ведь я лишь нуждающийся заложник. — Хозяин, вы расстроены, — мое хорошее настроение сказалось на поведение, как и всегда. Я клеилась к Шу, пытаясь поцеловать. Но он меня отвергал. Обидно. — Вы меня не хотите? — улыбалась, садясь к нему на колени. Мне же нужно. Мне ведь хочется. И я уверена, что ему тоже. Ведь хозяин всегда хочет завладеть своей наложницей. Я бы хотела, чтобы у него были на меня планы. Хотела бы, чтобы его руки прошлись по моей коже. Потому что мне хорошо и мне хочется словить оргазм под кайфом. Я так привыкла. Пускай он смотрит мне в глаза вечно, пока не надоест, пускай раздевает, кусает, избивает — я хочу, чтобы это случилось. Я хочу, чтобы он завладел мною. — Прекрати, — отвергнута. Он собирался заставить меня встать с его колен, но почему-то того не сделал. Хозяин просто вдруг начал покусывают мою кожу, обдавая ее холодным дыханием. И все так, как того хотела слабая Мила.

***

Как оказалось, отец Шу — Того Сакамаки — это достаточно известный политик. И я его знала. У моих милых родителей бывали из-за него разногласия. Они ссорились, ведь что мой отец, что моя мать — не те люди, которые согласны отступать. Они всегда стоят на своем, но при этом всегда слышат чужое мнение. Они толерантные и лояльные. Увы, их дочь почему-то не похожа на своих родителей. Ведь мне плевать на то, чего хотят другие, если это не совпадет с моей потребностью. Того Сакамаки приехал в особняк, чтобы поговорить со мной. Чтобы увидеть меня наяву и оценить. Не знаю, понравилось ли ему то, что политик лицезрел, но уезжал он с лицом, скупым на эмоции. Да он вообще все время не менял выражения лица — был безразличен и рассудителен. Иногда только улыбался, когда стоило, и умолкал, когда это было необходимо. Я не знаю, поверил ли он в мою игру, но я старалась. Смотрела на него и мило улыбалась, внутри — ненавидела. Ведь он мог бы сломать мою близость с хозяином, приди на пару минут раньше. Но не сломал, потому что опоздал. Шу ушел вслед за своим отцом. Мой «папочка» смотрел на меня безразлично, так, будто бы ему плевать, а меня это вновь смогло задеть за живое. Желая выключить режим безвольности, я канула снова в заточение. И цепи окутывали тело, лишая возможности увидеть свет вдалеке. Моя надежда пала на века.