Начнем все с начала

Давно уже перевалило за месяц проживания в домике на отшибе Кантона. Сороковой день вынужденного заточения с Роджерсом не задался. Утро отозвалось резью в глазах, ломотой в теле и зубах. Облегчая себе жизнь, Тони купил микроволновку, тостер и много разнообразной бытовой техники, привычной для миллиардера и бывшей совершенно не в новинку его мозгу. Но у капитана, вылезшего изо льдов полтора месяца назад, изучение и обучение новой технике всякий раз вызывало катарсис. Сказать, что Стив бесил Старка после того, как тот узнал об отношениях между ним и Говардом, — не сказать ничего. Всё как-то резко переменилось в его сознании, и он начал вырывать не плюсы проведения времени со Стивом наедине в этом уютном домике, а минусы. Он был натянут, как струна, вечно подкалывал и злился. Заводился от любого внимания к своей персоне и изо всех сил искал того, кто мог бы исправить положение дел. Того самого маньяка. Зацепок было предостаточно. Но за это время убили ещё двоих. Было две посылки и несколько mms-сообщений. Приступы или припадки продолжались, и из-за того, что он всё время находился в нервном напряжении, они участились. Всё вокруг будто превратилось в трясину из разочарования и боли. Ему был неприятен тот факт, что Стив трахался с его отцом. Они хотели семью, детей, точнее, сына, которого назвали бы Энтони. Это ужасно. Ещё ужаснее то, что он хотел трахаться с Роджерсом. Не просто трахаться. Быть с ним. Пугающая перспектива. Помимо выяснения отношений, ссор и ругани он продолжал хотеть его и злился ещё больше. Невозможно было назвать продолжение «отпуска» после дня рождения чем-то замечательным. Между ними будто выросла железная непроходимая стена. А их засасывало в воронку из неприятных чувств. Видимо, это должно было случиться ещё в самом начале, и Тони едва не бился головой о стену, вспоминая, что он сам затеял многое из того, что толкнуло его к плахе. Проникался, любовался, изучал, наслаждался обществом, и вот к чему всё это привело. Он даже открылся для этого человека, стараясь быть нормальным. Не шутил пошло, только если настроение поднималось. Был приятным собеседником, терпимым к вопросам Стива, держал себя в руках. Но сейчас его будто подменили. Тони всё больше замечал за собой, что злобно оглядывает блондина и ядовито рычит, не в силах остановиться. Роджерс, видимо, скидывал всё на то, что он переживает из-за маньяка и продолжающегося прессинга. Пытка при жизни. Лучше бы его украли, поизмывались над ним, тогда, может, самолюбие восстановилось бы. Потому что знать, что ты разменная монета, Энтони, а не Говард, — тяжело. Он вовсе не старший Старк. Он отдельная по всем фронтам единица, способная, добившаяся всего самостоятельно. Не в отношении денег, а в отношении саморазвития. Он полыхал внутри. В нём горел вулкан, но мало кто видел за саркастичным фасадом стоящего человека. Все больше считали его эксцентричным миллиардером, каковым он был снаружи. Но то, что пряталось внутри, открыть не удавалось никому. Действительно, он в какой-то степени был лунным цветком, той самой ипомеей. Он открывался только при лунном свете, позволяя ночи видеть всю свою сущность, а как только лучики солнца касались лепестков, закрывался и прятал всего себя внутри бутона. Странно ощущать себя «в раковине». Есть такой термин у психологов. Наверное, они смогли бы ему помочь. А какой в этом смысл? Доверять всем подряд он не станет. А доверять кэпу теперь… Проникаться им, прочувствовать его, наслаждаться было больно. Потому что он знал причину тоски, сокрытую в груди, на дне голубых глаз и редких взглядах, смотрящих на него с сожалением. Будто он сходил с ума от того, что здесь Энтони, а не Говард. Будто мысленно хотел убрать подальше Энтони и вернуть Говарда. Но нет, здесь был он, Тони, и ничего не изменить. Но раз хочет Говарда, он ему даст его. Издеваться, значит, издеваться, делать исподтишка. Спустившись вниз, Старк увидел, что Стив греет что-то в микроволновке. Точно сейчас он потянется без перчатки доставать горячую тарелку и обязательно ошпарится. Идиот. До одури милый, но идиот. Кэп так и сделал. Тони подумал, что он всевидящий и может предсказывать будущее. — Из твоих рук скоро можно будет наждачку делать. Я перчатки для кого покупал? Чтобы ты на них просто смотрел? Капитан-эскимо никак не может запомнить правила обращения с микроволновкой! Сенсация, желтуха свихнётся от таких новостей. Как красиво звучит, капитан-эскимо, — язвительно проворчал Старк и поглядел на ладони Стива, на которые сейчас лилась холодная вода из крана. — Ты в своих ледниках думать разучился? Роджерс молчал, и только глубокая складка между бровей выдавала раздражение и сожаление. Всё, что происходило после дня рождения Тони, было, скорее, похоже на односторонние поединки в остроумии, сарказме и язвительности. Стив старался не реагировать на обидные подколки Старка, на его злобные высказывания, которые больно ранили. Он не знал, что именно так изменило Тони: странная игра, закончившаяся бегством капитана, или… что «или», он не знал. Но с того момента что-то изменилось в нём самом. Близость Старка была почти необходимой, руки сами собой желали прикосновений, которых он не ощущал уже очень долго. Совесть бунтовала, но желание быть рядом с постоянно язвительным и необходимым Старком становилось день ото дня всё сильнее. — Ты будешь есть? — спросил Роджерс, выключая воду и вытирая руки. Старк посмотрел на Стива исподлобья и молча достал из холодильника пирожные в пластиковой упаковке. Бросил на стол и взял вилку, присаживаясь на стул. Ему не хотелось этого делать: грубить на пустом месте, язвить и ругаться по пустякам, но он понимал, что лучше всё испортить сейчас, чем дожидаться момента, когда у него совсем не останется сил сопротивляться чувствам. — Я найду что поесть и без твоих предложений, — сказал он и принялся ковырять пирожное с таким видом, будто поедает дёготь вместо мёда. Стив не выдержал. Всё это время он молча сносил все упрёки и комментарии, но сейчас хотелось понять, в чём, собственно, он так виноват. — Что происходит, Тони? Я чем-то обидел тебя? — спросил он, отрываясь от тарелки, поднимая обеспокоенный взгляд на Старка. Тони поднял голову и вытащил вилку изо рта. Покачивая ею из стороны в сторону, он смотрел в голубые глаза и пытался найти то, что можно сказать. Правду? Конечно, такую правду, которая повлечёт за собой ещё тонну последствий. — У меня как-то резко отшибло голову, я неожиданно для себя осознал, что между нами ничего быть не может. Ни дружбы, ни нормального и адекватного общения, потому что я чёртов Энтони Старк, — он выгнул бровь и склонил голову. — Отдельная, мать его, единица. А эти твои сравнения в печёнках у меня. Теперь, когда мы поговорили, ты дашь мне нормально позавтракать? — В каком… — Стивен осёкся, что-то складывая, сопоставляя слова и то, что произошло. Видимо, в какой-то степени он понял, что речь шла о Говарде, но откуда Тони стало об этом известно? И что он вообще знает о том, что было? Пегги рассказала? Или он сам догадался? Но напрямую спрашивать капитан не хотел, потому что… вдруг он ошибается, и Тони ничего не знает толком? — Я не понимаю, — честно признался он. — Всё было хорошо, но что-то случилось, и ты… Почему ты думаешь, что я сравниваю? Закатив глаза, Старк отбросил вилку на стол и сложил руки на груди. Он весь горел изнутри. Его раздирало желание сказать всё-всё, что он знает, чтобы все недомолвки сами собой рассосались. Но мог ли он сознаться в том, что сначала сам полез в ящик комода и там совершенно случайно обнаружил снимки и рисунок? Мог, конечно, но как-то странно и сложно признавать свои мысли и тем более симпатию. А уж после того танца и тех слов, что он услышал так же по чистой случайности около двери в спальню Роджерса, ему и вовсе хотелось спрятаться. — Кэп, у тебя всё на лице написано, — язвительно заметил он и выдохнул. — Ты раздражаешь меня. В данное время мне кажется, что я готов согласиться на любую авантюру: отдаться маньяку или залететь в чёртов портал, лишь бы не видеть тебя и твой этот взгляд, сравнивающий, изучающий и подмечающий то, чего не видел раньше. Но ты бы подумал о том, как мне с этим, а не тебе. Я всё понимаю… — Тони запнулся, — дружба дружбой, замечательный человек и всё такое, но это всё твои сороковые, а не двухтысячные. И тут я, и, кроме меня, с тобой никого нет. А я… ничего общего не имею с Говардом, кроме фамилии и, разве что, черт лица, и то, я всячески стараюсь их не выделять. Но ты всё равно усердно продолжаешь копаться во мне и видеть совершенно не то, — вздохнув, он протёр лицо ладонями. — После той идиотской стычки у «Белого замка» я кое-что понял и пытался терпеть, но с меня хватит, смекаешь? Нет во мне того, что ты ищешь, потому что я Энтони Эдвард Старк, а не Говард Энтони Старк, уясни это, наконец, и перестань докапываться до меня, аппетит весь отбил, — огрызнулся Тони и схватил вилку, снова начиная ковырять пирожное, еле сдерживая себя, чтобы не затрястись от негодования. С каждым сказанным словом лицо капитана становилось всё бледнее. Значит, Тони знает, и уже неважно откуда. Что теперь с этим делать? Переубедить его будет абсолютно невозможно. Стив не видел в нём Говарда хотя бы потому, что они… разные? Тони ─ это Тони. Единственное, что было общим, ─ так это внешняя схожесть и, может быть, иногда манеры. Но Старку ведь не объяснишь этого? Роджерс чувствовал себя виноватым, хотя, по сути, в чём он был виноват? В том, что любил… и потерял, а очнувшись, так и не может начать жизнь заново? Потому что рано? Или поздно? Потому что сердце трещит по швам, стоит ему вспомнить или ощутить то, что было прежде? Но больше всего Стивена пугало то, в чём он даже не мог осмысленно себе признаться. Ему было хорошо с Тони. Так было нельзя, это неправильно, он любил его отца, это… ни в какие рамки, но… Ему было тепло, спокойно, комфортно. А ещё это желание прикосновений, изматывающее душу. Капитан успокаивал себя тем, что это дружба, что так всегда бывает, что ничего в этом такого нет. Но когда Старк начал игнорировать его, злиться и язвить, когда пропали вечера на диване перед телевизором, добрые шутки и касания к рукам… стало совсем невыносимо. Он просыпался от кошмаров, в которых снова и снова разбивался о ледники, шептал «люблю», а ноги сами вели его к спальне Тони, чтобы просто… побыть рядом? Согреться? Но, постояв несколько минут, Стив уходил и зарывался в архивные документы, чтобы не думать и не чувствовать. — Мне жаль, — это всё, что он смог ответить, стараясь не смотреть Старку в глаза. — Я рад, только от этого не легче, — отозвался Тони и, взяв с собой упаковку с пирожными, пошёл к себе в спальню. Он и без того замучился со всем этим, значит, надо ограничить себя от общества этого человека и перестать обращать внимание на то, что тревожит ещё больше. Одни чувства вокруг. Как же было хорошо, когда ничего не было и существовала только реальность, та реальность, которую он знал вдоль и поперёк, где не было таких шокирующих деталей. А маньяк ─ это даже не маньяк, но если он ошибся, и выдуманное им предприятие пойдёт крахом, то его жизни не станет вовсе. Но, как говорят, за неимением причины нет проблем. Вот так и с ним. Вылетит мешающий шуруп из слаженной конструкции, и всё пойдёт своим чередом. Мир поплачет, знакомые повздыхают, и всё станет как обычно. Успокаивая себя этими мыслями, Тони закрылся в комнате и начал играть. С надрывом, на полную мощность, отрегулировав настройки, выплёскивая всё то, что накопилось. Не слезами, истериками и разбиванием кулаков, а музыкой.

***

Ближе к вечеру Тони сидел за ноутбуком в гостиной и листал сводки Щ.И.Т.а по своему делу, которое двигалось еле-еле, будто с черепашьей скоростью. Пытаясь разузнать ещё больше, он вчитывался в отчёты, вглядывался в фотографии разделанных и распотрошённых тел (абстрагируясь и ставя блок на эмоциональной стороне самого себя) и думал о том, что надо бы сказать Нику о своих предположениях. Всё было чисто, как вода. Но ошибиться он действительно боялся. Всё же, передумав с утра сто вариантов развития событий, ни в одном из них Старк не хотел бы встретить смерть. А утреннюю подавленность он скинул на то, что слишком устал от мыслей. Да и кто бы не устал в его положении? Только чёрствый сухарь, не имеющий сердца. Стив. Говард. Маньяк. В таком темпе можно было бы и свихнуться, но именно из-за Стива он держался. Он как спасательная шлюпка посреди бушующего океана. Там же, где была сумасшедшая стихия, был и покой. Голубоглазый покой. Закрыв глаза, Тони прижал ладони к вискам и пригнулся к экрану, отгоняя от себя полушёпот и дыхание, опаляющее затылок. Эти хрипы ему снятся. Он чувствует, как человек стоит за ним, и, если бы не одна деталь, наверное, Старк бы никогда не узнал того, что узнал. Где были его глаза раньше? Всему виной эти панические припадки, мучающие после атаки Локи. Чёртов бог. Стивен озадаченно крутил в руках видеокассету с материалами Щ.И.Т.а, интервью Пегги, и, конечно, там были видео Говарда. Много видео. Роджерс хотел услышать голос, хотя бы один лишь раз увидеть его, чтобы оставить в памяти кусочек с воспоминаниями. Каким-то чудом в этом доме оказался старый потрёпанный видеомагнитофон, но Стивен, который часа два пытался понять, как он работает, куда вставляются провода и почему он не включается, совсем отчаялся. Он вздохнул и на свой страх и риск направился в гостиную. — Тони, не мог бы ты мне помочь? — спросил капитан и показал кассету. — Я бы не просил тебя, но… у меня не получается… включить. Старк оторвал ладони от висков, разогнулся и посмотрел на Роджерса. Он глянул на кассету в его руках, снова заглянул в глаза и… Он что, серьёзно? У него есть Джарвис, а он просит его включить ему… Это что-то. — Что это? — спросил он и отставил ноутбук на плетёный столик. — Там… об основании Щ.И.Т.а, видеозаписи и интервью, — ответил Стивен, протягивая ему кассету. — А-а-а… — выдохнул он и прищурил глаза. — Всё никак не налюбуешься? — поднялся с дивана и вырвал из рук чёртову кассету. — Он умер, ясно тебе? Двадцать лет назад этот человек умер, потому что ты… потому что вокруг тебя одни предатели, — развернулся и пошёл к видеомагнитофону, сжимая кассету до хруста пластиковой коробки и скрежеща зубами. — Ты думаешь, я этого не знаю? — Роджерс уже десять раз пожалел о том, что попросил о помощи. — Почему ты не можешь просто… Хватит об этом, — сказал он, когда они зашли в спальню. О, а вот этого делать было нельзя. С грохотом опустив кассету на тумбочку, он взял магнитофон и начал подключать провода. Надавить на мозоль? Конечно, он же должен поддерживать свой образ жестокого и противного человека, абсолютно не похожего на замечательного Говарда. И плевать, что в груди всё трещит от сожаления, тоски и боли, собственной незначительности и неодинаковости с отцом. Плевать. Плевать. — Потому что ты умер на семьдесят лет. Ты не справился, а страдали все вокруг. Капитан Америка, герой, спасший, человечество от войны, — выплюнул он. — Никого ты не спас, только убил всех при жизни, а теперь пытаешься… А что ты пытаешься? Простить самого себя? — он посмотрел на кэпа и сжал в ладони провод. — Ты хороший человек, Стивен, но абсолютный мудак в том, что касается чувств. Впрочем, таких мудаков тут двое, — воткнул провод в телевизор и снова посмотрел на него. — Не нравится? Мне тоже. Твои цепляния за прошлое, как и мои, — это верная гибель при жизни, и если ты ещё относительно молод, то я уже изжил большую её половину. Не совершай ошибки, те же ошибки, что ты совершал. Перестань быть мудаком и оглянись. Твоё прошлое умерло. И тут капитана Роджерса сорвало с катушек. Наверное, ничто не длится вечно, и его терпение должно было когда-то подойти к концу. — Думаешь, что твои непогрешимые идеалы веры в отца были разрушены мной? Потому что я принял решение спасти тысячи жизней и потерять одну единственную, что была дороже всех? Случись это ещё раз, я бы поступил точно так же, потому что не имел права не поступить, потому что это мой долг, — щёки Стива пылали огнём, руки судорожно сжимались в кулаки, а голос был холоднее льда. — Мне извиниться перед тобой? За то, что я любил Говарда? За то, что он любил меня? За то, что он не смог быть хорошим отцом? Я не могу его винить, потому что сейчас я чувствую, что падаю в пропасть, а единственный, кто не… не давал… Тебе плевать. Ведёшь себя, как ребёнок, лелея детские обиды, у тебя виноваты все. Я, Говард, все… Сам оглянись, потому что я думал, что ты… — пауза, — а оказалось… — Роджерс развернулся и пошёл к выходу. — Мне жаль, что ты так и не понял. Я не вижу в тебе его, ты ─ это ты. Но то, как ты себя ведёшь… Это выше моего понимания. Когда-нибудь и ты… полюбишь… и поймёшь, наконец, что чувствует человек, когда его лишают ощущения земли под ногами. Лучше бы… ты вообще меня не искал. Ледники ─ это тоже неплохо, — он вышел, оставляя дверь открытой. — Кассету забыл, Стив, — как-то растерянно сказал Тони и посмотрел на свою ладонь. — Кассету? Кассету?! — он задохнулся и сузил глаза. — Идиотизм, — оставаясь стоять, он почему-то продолжал говорить. — Не идеалы, не вера и не падение, даже понимание того, что всё это было, что… Я виноват, что… Разве виноват? — сделал шаг, и второй, а за ним и третий, догнать, сказать, просить, ведь он так же не виноват в своих чувствах. Или виноват? Он не знал. За страхом и обидами было столько всего, а сказать об этом он и не думал. Просто обсудить. Это наследственный кретинизм. Скрывать то, что болит. Эти грёбаные нарывы с такой любовью и лаской смазывать бальзамом воспоминаний, больных и отвратительно мерзких воспоминаний, утопая в собственной грязи и суждениях, и глядеть за тем, как жизнь пролетает, — это диагноз. Действительно. Он не был мужчиной с той точки зрения, с которой нужно было смотреть на себя, он был обиженным ребёнком, который запутался в чувствах. Ему было жаль, до сумасшествия жаль, что он всё это сказал, услышал, но уже не было смысла. Нельзя было исправить это? Стив ведь нравился ему, а ревность, ревущая внутри, была потому, что… потому, что.… Из-за отца ли? Из-за страхов. Из-за того, что он боялся соревноваться с Говардом, но разве кому-то светит звезда, если не рисковать? Методом проб и ошибок постигается непостижимое. — Стив?! — он запнулся о плетёный столик, шаря по гостиной взглядом, и, увидев силуэт в прихожей, двинулся туда. — Мне не стоило говорить тебе этого, в самом деле не стоило. На ошибках ведь учатся. А я… я не думал, что был обиженным мальчиком и плохим учеником, не хотел верить в это. Я виноват. Виноват, что… что мне важнее был я и моё, а не ты, ведь… даже если мы не можем общаться, мы связаны. Пусть прошлым, не настоящим, но связаны, и это… Мне жаль, что я понял поздно простую истину, жизнь идёт, а я застрял и винил всех вокруг, кроме самого себя. Капитан обернулся и молча посмотрел на Тони. Что ему сказать? Злость схлынула, но легче не стало. В голове полная каша, а в сердце вообще творилось что-то невообразимое. Тоска, любовь к человеку, которого нет, неожиданная симпатия к его сыну, причём симпатия, граничащая с чем-то необъяснимым, потому что, как объяснить беспричинную тягу, он не знал. — Никто не виноват, Тони, — устало вздохнул Роджерс, накидывая лёгкую куртку. — Так сложилась жизнь троих людей. Я не виню, но и не оправдываю Говарда в том, как он себя вёл с тобой. Надрал бы ему уши, потому что так нельзя. Но… как можно? Как быть, когда… когда больно? Ты застрял в детстве, а я в сорок пятом… и в этом нет ничьей вины, — он открыл входную дверь. — Не уходи никуда. А мне надо… проветриться, — дверь захлопнулась. Стив шагал по улице в сторону бара, когда позади него раздались лёгкие шаги. Не обращая на это внимания, он шёл дальше, мало ли кто гуляет в это время? Всё же городок, если и не большой, то наличие определённого количества людей это не отменяет. Шаги медленно приближались, и когда они почти поравнялись с ним, он повернулся влево и увидел.… В следующую секунду на его голову со всей силы опустилась бейсбольная бита, а в районе шеи он успел почувствовать укол. Ощущая, как голова вращается, а небо с землёй меняют своё положение, он ударился затылком об асфальт. В глазах потемнело. Конечности парализовало, а боль в голове была сравнима с пулевым ранением. Откуда-то раздался визг шин. И его, кое-как подняв с асфальта, забросили в фургон. Рядом тут же кто-то присел. Кто именно, Стив видеть не мог, потому что в глазах стояла абсолютная темнота. Было слышно только хриплое дыхание. — Добро пожаловать в мой мир, Капитан Роджерс, — глухим от напряжения голосом сказал Дэйв Маккини и хлопнул Хлою по плечу. Фургон тронулся.