Летописи Гондолина

Прошло две сотни лоа со времени нашего переселения в Гондолин, когда спокойствие нашей жизни было нарушено совершенно неожиданным событием. Леди Арэдэль неожиданно заявила, что ей надоело жить здесь, как в клетке – она хотела, как когда-то в Амане, вольно странствовать по лесам и лугам. То, что в Эндорэ такой свободы передвижений всё равно не было и быть не могло, по её мнению, ничего не меняло. В отличие от Тургона, она не питала вражды к Феанорингам, вместе с которыми в прежние времена частенько охотилась. Да и с другими, кто остался по ту сторону Эхориат, не прочь была повидаться. Тургон пытался отговаривать её от этой поездки, предупреждал, что это обернётся бедой для них обоих. Один из таких разговоров происходил при мне, поэтому я и узнал некоторые подробности. Когда все уговоры оказались напрасными, король нехотя дал согласие, но поставил условие: Арэдэль отправится в Хитлум к Фингону, а её спутники должны будут вернуться в Гондолин. Он не хотел, чтобы кто-то из знающих дорогу в Потаённый Город надолго оставался за его пределами. Она согласилась далеко не сразу, но всё же согласилась. Сопровождать Арэдэль отправились трое воинов из личной дружины короля. Тургон дал им дополнительные указания, но со дня её отъезда стал молчаливым и замкнутым. Похоже, его тревожило решение сестры, но об этом он не говорил никому, даже Глорфинделю. Опасения Тургона оказались не напрасны. Спустя какое-то время вернулись воины, сопровождавшие Арэдэль, и их рассказ принёс ещё больше тревоги. Оказалось, что леди Арэдэль не захотела ехать в Хитлум, а решила отправиться на восток – к Феанорингам. Переубедить её, как и следовало ожидать, не удалось. Через Дориат им проехать не удалось, стражи пограничья посоветовали воспользоваться тропой через Димбар и вдоль северных границ Дориата, но предупредили, что этот путь небезопасен. Предостережение оказалось не пустыми словами – путники заплутали в тенях и туманах Нан-Дунгортеб. Когда же сумели кое-как собраться вместе, оказалось, что Арэдэль исчезла. Её долго пытались найти, но безуспешно. В конце концов, сами едва не погибнув от лап жутких тварей, которые обитали в здешних ущельях и походили на гигантских пауков, воины вынуждены были вернуться в Гондолин. После таких новостей Тургон несколько дней не выходил из своих покоев. Идриль долго плакала и успокоилась далеко не сразу. Лишь Глорфинделю удалось успокоить её: после продолжительного молчания, когда он, казалось, смотрел куда-то внутрь себя, Глорфиндель негромко проговорил: – Она вернётся. Не скоро, но вернётся. И только позднее, когда мы остались с глазу на глаз, он с горечью сказал: – Не хочу расстраивать их ещё больше, но... Возвращение Арэдэль принесёт не радость, а беду... А позже почти то же самое мы услышали от Идриль. Она унаследовала от Эленвэ дар предвидения, но, как и Глорфиндель, редко прибегала к нему. Однако на сей раз, похоже, беспокойство за Арэдэль само породило видения, ещё более встревожившие Идриль. Но говорить о них отцу она не захотела, рассудив, что он и без того винит себя за то, что не сумел удержать сестру. Нас с Глорфинделем она нашла на восточной стене города. Мы стояли молча, глядя на поднимающуюся Анор, когда за спиной послышались её лёгкие шаги. Мы оглянулись. Идриль в лёгком струящемся платье, облитая золотом солнечных лучей, казалась дивным цветком, но на лице её лежала тень тревоги. Когда она заговорила, мы невольно переглянулись: её слова подтверждали то, о чём накануне говорил мне Глорфиндель. Идриль тоже чувствовала, что Арэдэль жива и рано или поздно вернётся, но... Вздохнув, Идриль негромко сказала: – Что-то подсказывает мне, что лучше бы ей не возвращаться сюда... Я и хочу её возвращения, и боюсь... оно обернётся бедой, и не только для неё... – Возможно, – медленно произнёс Глорфиндель. – Но здесь мы ничего не сможем изменить. Судьба Гондолина предопределена ещё до того, как он был построен. А наши судьбы и вовсе направляет Пророчество Севера... Веселья эти его слова, конечно, не добавили. Однако он был прав: изменить будущее, даже зная его, мы были не в силах. Арэдэль вернулась в Гондолин спустя восемьдесят лоа, и не одна – с нею был молодой эдэль, статный и темноволосый. Её сын Маэглин. В городе их появление вызвало вполне понятную суматоху. Мы в это время были во дворце – Тургон как раз собрал всех лордов на совет, хотя никаких особо серьёзных проблем обсуждать не предполагалось. Когда в зал вбежала взволнованная Идриль, а следом вошли Арэдэль с сыном, все непроизвольно поднялись. Арэдэль рассказала, как жила некоторое время во владениях Келегорма, хотя самого его так и не повидала; как позже уехала оттуда и попала в Нан-Эльмот; как встретила Эола Тёмного и стала его женой; как, наконец, спустя много лет они с сыном решили вернуться в Гондолин. Мы могли лишь изумлённо переглядываться: такого поворота событий никто из нас не мог и предположить. Мельком глянув на Глорфинделя, я заметил, что он едва уловимо хмурится, словно прислушиваясь к чему-то. Тургон был искренне рад возвращению сестры, да и Маэглин, похоже, пришёлся ему по душе, о чём он и сказал прямо. В ответ на его слова Маэглин поклонился и принёс вассальную клятву королю. Видно было, что всё увиденное им в Гондолине непривычно и удивительно для него, хотя он и старается не показывать своего изумления. Именно в это время в зал торопливо вошёл один из воинов, охранявших Потаённый Путь, судя по одежде – из гарнизона крепости Вторых Врат. По его словам, Стражи схватили незнакомца, назвавшегося Эолом и сообщившего, что Арэдэль – его жена. Арэдэль закусила губу: – Он всё же выследил нас... И сделал это очень умело, мы за всё время пути ни разу не видели и не слышали его... По приказу короля Эола привели в город. Он стоял посреди большого зала перед троном Тургона, глядя на него, да и на всех нас, с такой ненавистью, что мне сделалось не по себе. Однако Тургон, словно не заметив этого, поднялся и взял его за руку: – Добро пожаловать, родич – ибо родичем я считаю тебя. Отныне ты будешь жить в Гондолине в почёте и довольстве, но никогда более не покинешь его, ибо таков закон: всякий, нашедший дорогу сюда, не может уйти. Однако Эол отдёрнул руку и взглянул на короля со смесью ненависти и надменности: – Ни у тебя, ни у твоего народа нет права владеть здесь землями и устанавливать законы! Это земли тэлери, куда вы принесли войну и непокой, гордыню и несправедливость, и я не собираюсь подчиняться тебе. До твоих тайн мне нет дела, я пришёл лишь потребовать своё – жену и сына. Лишь теперь он в упор взглянул на Арэдэль, которая сидела рядом с королём, и стоявшего за её плечом Маэглина. Все, кто находился в зале, невольно напряглись, переглядываясь и наскоро обмениваясь мысленными репликами. Исключение, пожалуй, составляли лишь воины из личной дружины Тургона – они сохранили каменную неподвижность, хотя едва уловимо подобрались: никто пока не мог и представить, чего ожидать от этого чужака. А Эол вновь взглянул на короля: – Да, ты можешь требовать, чтобы твоя сестра осталась с тобой. Что ж, – он окинул Арэдэль быстрым насмешливо-презрительным взглядом, – пусть птичка возвращается в свою золотую клетку. Но моей власти над сыном никто не вправе оспорить! Идём, Маэглин, сын Эола, отец приказывает тебе! Покинь дом врагов и убийц нашей родни – или будь проклят! Маэглин промолчал, только стиснул зубы и нахмурился. Напрасно Эол испытывал терпение короля. Тургон пристально взглянул на него, потом отошёл и сел на свой трон. Кто-то из стоявших рядом передал ему жезл, прозванный в Гондолине судебным – король брал его, разбирая споры мастеров (по счастью, случавшиеся нечасто); лицо его стало строже, а голос наполнился холодной силой: – Я не стану спорить с тобой, Тёмный Эльф. Только вспомни, что свободой своей ты обязан мечам тех, о ком говоришь с такой ненавистью. Если бы не нолдор, стоящие между землями синдар и твердыней Врага, давно уже ты стал бы рабом Ангамандо. А здесь, нравится тебе это или нет, я король, и моё слово – закон. И сейчас и у тебя, и у твоего сына лишь один выбор: либо навсегда поселиться в Гондолине, либо умереть. Взгляды их встретились. Долгое время они молча смотрели друг на друга – не шевелясь, не отводя глаз. Постепенно в зале повисла мёртвая тишина; она казалась осязаемой и такой плотной, что хотелось сдёрнуть её прочь, словно покрывало. Арэдэль побледнела и стиснула подлокотник: она, знавшая своего мужа, похоже, не ждала ничего хорошего. Молчание было прервано так, как никто не мог ожидать. Эол выхватил из-под плаща кинжал и метнул в сына, воскликнув: – Смерть выбираю я – за себя и за сына! Того, что принадлежит мне, ты не получишь! Но в следующее мгновение он сам замер. Потому что клинок вошёл в плечо Арэдэль – как она успела вскочить, заслонив собой Маэглина, не понял никто. Телохранители короля, лишь на миг запоздав, скрутили Эола. Я невольно закусил губу: окажись целью Эола не его собственный сын, сейчас Тургон мог бы лежать с кинжалом в груди или в горле. Мирная жизнь определённо не пошла его личной охране на пользу, никто из воинов не сумел опередить бросок кинжала. Хотя, между прочим, Глорфиндель учил всех не только действовать в соответствии с ситуацией, но и предвидеть действия противника – пусть всего на несколько движений, но в подобной ситуации даже этого могло хватить, чтобы не позволить Эолу метнуть кинжал. А сам Глорфиндель был слишком далеко, чтобы вмешаться – его как раз отозвал один из воинов. По приказу Тургона Эола связали и увели. Идриль и ещё несколько целителей хлопотали возле Арэдэль, останавливая кровь, перевязывая... Маэглин же, глядя вслед отцу, всё так же молчал. Вскоре Арэдэль уже поднялась на ноги. Тургон, жёстко сжав губы и нахмурившись, отрывисто проронил: – Завтра мы решим, как поступить с этим... Эолом. Арэдэль, хотя и решилась покинуть мужа и вернуться в Гондолин, всё же любила его. Потому, призвав на помощь Идриль, просила Тургона проявить великодушие и милосердие. Идриль, которая вообще всегда готова была к состраданию, поддержала её. Однако Тургон, ещё не остыв от происшедшего, твёрдо заявил: – Посмотрим, как он поведёт себя. Если так же надменно и вероломно – тогда я ни за что не ручаюсь! В остальном, казалось, всё начинало налаживаться. Вечером во дворце шумел весёлый пир по случаю возвращения Арэдэль, звучала музыка. Но ближе к концу его Ар-Фейниэль неожиданно как-то помрачнела. Впрочем, когда Тургон спросил её, что с ней, она попыталась улыбнуться: – Всё в порядке. Я просто устала... Её бледность, казалось, подтверждала эти слова. Да и в самом деле, за всеми событиями и разговорами никто даже не заметил, что с момента возвращения Арэдэль в Гондолин прошло уже больше суток. А они с Маэглином, в отличие от нас, ещё и предшествующие сутки провели в пути. Обняв сестру, Тургон негромко проговорил: – Иди отдохни. У нас ещё будет достаточно времени и для веселья, и для разговоров. Она чуть заметно улыбнулась одним уголком губ, поднялась было, но неожиданно покачнулась. Тургон не дал ей упасть, подхватил и понёс прочь из зала. Следом поспешила Идриль. Веселье как-то само собой затихло. Вскоре все разошлись по домам, на ходу обмениваясь впечатлениями от всего произошедшего. Признаться, большинство интересовал вопрос, что же решит король с Эолом. Ситуация действительно была непростая, и как тут поступить – стоило очень крепко подумать. Глорфиндель участия в разговоре не принимал, да и весь вечер казался замкнутым и невесёлым. Однако на все мои расспросы лишь покачал головой: – Не будем пока об этом. Может, ещё и обойдётся... Мне в который раз за эти сутки сделалось не по себе. Уж слишком это походило на недобрые предчувствия... о которых Глорфиндель очень не любил говорить. Разве что видел, что им суждено сбыться, и это неотвратимо. Предчувствия не обманули Глорфинделя. Всё оказалось куда хуже, чем можно было предположить. Дворец встретил нас полнейшей тишиной. Но не той мирной, приветливой тишиной раннего утра, которая сопровождает пробуждение дня, а тяжёлой, гнетущей, почти зловещей, что совершенно ясно показывает: непоправимое всё-таки случилось. Тревожно переглянувшись, мы все, не сговариваясь, ускорили шаг. Тургон был в тронном зале. Просто сидел и смотрел в одну точку неподвижным невидящим взглядом. Кто-то, догадавшись о причине, тихо спросил: – Арэдэль?.. Его губы едва разомкнулись для ответа, голос прозвучал тускло, как шорох сухих листьев: – Мертва… На клинке был яд… Мы такого не знаем… Глорфиндель, на правах родича, подошёл к нему и крепко сжал его плечо. По сравнению с шёпотом Тургона, его голос прозвучал твёрдо и ясно: – Эол сам сделал свой выбор. Если бы не её смерть, он ещё мог бы рассчитывать на снисхождение, но теперь... – Я не смог отомстить за смерть Эленвэ, – вновь заговорил Тургон, и голос его постепенно окреп, наполнился силой. – Но эту смерть я не прощу. Даже если бы он, как и собирался, убил Маэглина, даже и тогда он заслуживал бы смерти. В тронный зал тенью проскользнула Идриль. Она была бледна, с покрасневшими от слёз глазами, но лицо её было замкнутым и строгим. Коротко кивнув нам, она заняла своё место рядом с отцом. По другую сторону трона встал пришедший вскоре вслед за нею Маэглин. На лице его трудно было прочесть хоть что-то, разве что чёрные брови были сдвинуты. Вскоре собрались все, кто входил в Королевский Совет. По приказу короля воины привели Эола. Он окинул взглядом всех присутствующих, ненадолго задержавшись на Маэглине, потом перевёл его на короля. Тургон, уже окончательно совладавший с собой, смотрел холодно и гневно. Рука его сжимала судебный жезл – так крепко, что побелели костяшки пальцев. Когда он заговорил, металл в звучном ровном голосе придал силы его словам; сейчас никто не усомнился бы в его праве приказывать и устанавливать законы. Впрочем, сказано было немного. – Внемли, Эол, прозванный Тёмным Эльфом! Вчера я предлагал тебе выбор между жизнью в Гондолине, в почёте и довольстве, и смертью. Ты выбрал смерть. За тебя, однако же, просила Арэдэль Ар-Фейниэль, и я склонен был прислушаться к её словам. Но ты сам оборвал нить, что могла удержать тебя от смерти. Арэдэль мертва, и ты отправишься в Чертоги Мандоса вслед за ней. Эол скривил губы в презрительной усмешке, но в глазах его промелькнула горечь, тень сожаления – о чём? – и что-то ещё, чему я затруднюсь подобрать название. Однако он не произнёс ни слова. Вести в Гондолине разносятся быстро. К тому времени, как этот суд завершился, не было, думаю, уже никого, кто не знал бы о происшедшем накануне и о смерти Арэдэль. Её оплакивали все, кроме, пожалуй, самых молодых, родившихся уже после её отъезда и разве что слышавших о ней, но даже и они разделяли общие чувства. То, что всем нам суждено возродиться, пусть и очень нескоро, служило слабым утешением. На Эола все встречные смотрели с неприязнью, кто-то почти с ненавистью, кто-то с презрением, кто-то с недоуменной жалостью, не понимая, как он мог сделать такое – убить только из-за того, что не мог удержать рядом с собой. То, что убить он хотел вовсе не Ар-Фейниэль, сути не меняло. Впрочем, встречных было немного: большинство не желали даже смотреть на него. Поэтому до северных ворот невесёлая процессия добралась, не особенно увеличившись. За воротами, отделённая от северной лестницы изгибом тропы, была небольшая площадка, обрывавшаяся совершенно отвесно, – Карагдур, утёс, чем-то напоминавший каменный клык со стёсанной верхушкой. Именно сюда и привели Эола. Тургон ничего более не говорил. Молчала и Идриль, вопреки уговорам отца пришедшая сюда вместе с нами. Рядом с нею и с королём стоял и Маэглин. Он и вовсе за всё утро не произнёс ни слова. Эол, по пути сюда не проронивший ни слова, словно лишь теперь заметил сына; глаза его полыхнули мрачным огнём, а голос прозвучал предвестьем беды: – Ты отказался от отца и рода, недостойный сын! Да обратятся в прах твои надежды и ожидания, и да погибнешь ты той же смертью, что и я! Вслед за этим его столкнули вниз. Падение на камни с такой высоты обрекало любого на неминуемую гибель. То, что осталось от него, воины позже отвезли к отдалённой скальной гряде, сбросили в яму и завалили камнями. Арэдэль похоронили в тот же день на укромной полянке в тени одной из рощиц, которую она особенно любила. Проститься с нею приходили многие, хоть и понимали, что здесь осталась лишь её оболочка – fea Арэдэль уже пребывала в Чертоге Ожидания. Дни летели, складываясь в годы. Маэглин постепенно завоёвывал всё большее уважение – его знания и умения, связанные с обработкой металлов, превосходили всё, что было известно нашим мастерам. Он не отказывался передавать эти знания другим и сам охотно обучался тому, чего не знал, но вот в общении был не особенно приятен. Удивительного в этом не было: достаточно вспомнить, как он жил в доме своего отца. Судя по тому, что успела тогда рассказать Арэдэль, там порой сутками невозможно было услышать ничьего голоса. Пока Маэглин рос, только разговоры друг с другом и скрашивали их существование, но общительности ему это, понятно, не прибавило. Постепенно вокруг него сплотились те, кто вполне искренне воспринимал его как своего лорда. Не существовало никаких законов или обычаев, запрещавших переходить из одного Дома в другой. Так в Гондолине появился одиннадцатый Дом – Дом Крота. Именно его выбрали своим символом Маэглин и те, кто присоединился к нему, как знак, что немало времени они проводят под землёй – в шахтах Эхориата. Кстати, их труды оказались весьма плодотворны. Не удовлетворяясь качеством металла, который давали копи юго-восточного края Тумладен, Маэглин занялся серьёзной разведкой всех окрестностей, и через некоторое время обнаружил к северу от Гондолина большую рудную жилу. Металл, который она давала, заметно превосходил тот, которым мы довольствовались до сих пор. Рог, охотно общавшийся с Маэглином в кузнице, вне её избегал племянника короля. В разговоре со мной он признавался, что лорд Дома Крота своей холодной надменностью способен вывести из равновесия даже самого терпеливого. По мнению многих из нолдор, Маэглин чем-то напоминал Феанора, вот только никто не мог толком сказать, чем именно. Возможно, тем, что показал себя великолепным мастером, но, как и Феанор, ни с кем не сдружился по-настоящему, да не особенно и стремился к этому. Глорфиндель также общался с Маэглином и в кузнице, и во дворце Тургона. И если в разговорах, касающихся кузнечного дела, оба получали если не удовольствие, то, по крайней мере, взаимное удовлетворение, то на другие темы между собой оба говорили мало и не слишком охотно. При этом Глорфиндель ещё и обучал Маэглина воинским умениям. Кое-что племянник Тургона умел, Эол всё же наставлял сына не только в мирном труде, но до Глорфинделя ему было ой как далеко. Возможно, это не слишком достойное признание, но мне почему-то доставляло удовольствие, когда Маэглин бывал жестоко бит в учебном поединке. К чести его, он принимал это хоть и без радости (да и вряд ли кто-то на его месте радовался бы), но вполне спокойно, понимая, что это процесс ученья – нет позора в том, чтобы уступить более умелому, важнее, какие выводы ты сделаешь из своего поражения. Избегала Маэглина и Идриль. О причинах она не рассказывала никому, но отношений их это всё равно не улучшало. Впрочем, в присутствии Тургона Идриль держалась с двоюродным братом сдержанно-приветливо, но при этом мягко, но решительно пресекала все его попытки к сближению. И только Тургон, казалось, не замечал никаких недостатков племянника, отдавая ему предпочтение перед большинством тех, с кем до сих пор весьма оживлённо общался. Вот так развивались события в Потаённом Городе, и мало кто смог бы провидеть, к чему всё это приведёт впоследствии. А те, кто мог, предпочитали помалкивать. Глорфиндель Я был в мастерской, когда в приоткрывшуюся дверь бесшумно проскользнула Идриль. Она явно была встревожена чем-то, хотя умело скрывала это. Отложив резец, я поднялся: – Что-то случилось? Она вздохнула: – Пока нет… Только… – она помолчала, потом вскинула глаза и в упор взглянула на меня. – Скажи, ты доверяешь этому… Маэглину? Мне не требовалось раздумывать, чтобы ответить на этот вопрос. Коротко и твёрдо я произнёс: – Нет! Несмотря на все его заслуги. Меня не удивил вопрос Идриль. Будучи более чем наполовину ваниэ, она была гораздо чувствительнее к осанвэ, нежели большинство. А она, не глядя на меня, вполголоса сбивчиво заговорила: – Знаешь, я ещё тогда подумала… ну, когда за ними следом этот Эол явился, а потом всё так разом случилось… Он ведь, по сути, предал своего отца. Значит, может предать и других… От этих слов мне сделалось не по себе, однако я заставил себя усмехнуться (впрочем, усмешка вышла невесёлая): – Похоже, мы думаем об одном и том же. – Тогда почему ты не скажешь об этом моему отцу? – вскинулась она. Теперь пришла моя очередь вздыхать: – Говорил. Он только отмахнулся. Я не стал вдаваться в подробности и рассказывать Идриль, что в последнее время её отец всё реже прислушивался к чужим советам. В последнее время мне и вовсе иногда приходилось напоминать ему, что он – только первый среди равных, и всё его превосходство заключается в том, что он родился в королевской семье… Впрочем, это она знала и без меня. И всё же с каким-то детским отчаянием спросила: – Ну почему он так?.. – Всё не так просто, – в раздумье откликнулся я. – Для твоего отца Маэглин – последняя память о погибшей сестре. Ты ведь не хуже меня знаешь, как он любил Ар-Фейниэль… Идриль снова вздохнула. Напоминание об Арэдэль было по-прежнему болезненным, хотя прошло уже немало времени после её смерти. Возможно, это послужило ещё одной причиной благосклонности Тургона к племяннику, в дополнение к довольно-таки многочисленным достоинствам самого Маэглина, отрицать которые было бы глупо. Он и в самом деле владел мастерством кузнеца и рудознатца, с которыми сложно было соперничать: не зря же он, как и его отец, обучался не только у эльфийских мастеров, но и у гоннхиррим, о которых мне ещё у Финрода доводилось слышать как о непревзойдённых мастерах металла. Вынырнув из глубины своих размышлений (впрочем, Идриль, тоже задумавшись, этого даже не заметила), я вновь взглянул на неё. Над переносицей у Идриль залегла тонкая вертикальная морщинка, а в глазах читалась едва уловимая тревога. Вскинув глаза, она тихо проговорила: – Знаешь, меня не только это беспокоит... Помнишь, ты когда-то говорил, что способность предвидения – и дар ваниар, и тяжкая ноша? Говорил. И всегда так считал. А вот то, что она это запомнила, означает, что для неё это не просто слова. Учитывая, что прозвучало это во время пути через Хэлькараксэ, после гибели её матери... А Идриль между тем продолжала: – Я только теперь до конца поняла, что это значит. Когда видишь чьи-то желания, понимаешь, что они противоестественны, но никому не можешь об этом рассказать, потому что другие этого всё равно не видят... Её пальцы теребили кисти плетёного пояска, голос звучал тихо и неуверенно, а щёки заливали то румянец волнения, то бледность. Уже одного этого было достаточно, чтобы совершенно точно сказать: она и сомневается, стоит ли говорить об этом, и молчать уже не может. Поэтому, когда она замолчала, сбившись, я невольно нахмурился: – Ты имеешь в виду Маэглина? Она чуть заметно кивнула: – Да. Он старательно скрывает это, но я-то ведь вижу... Он мечтает, чтобы я принадлежала ему, но сам знает, что это невозможно – мы в близком родстве... Только этого ещё не доставало! Впрочем, можно было понять Маэглина – Идриль по праву считалась прекраснейшей из дев Гондолина. Но никому в здравом уме и в голову бы не пришло влюбиться в сестру. Это могло быть только следствием Искажения. Да, у Маэглина достаточно сообразительности, чтобы никому не показывать свои чувства, но ведь Идриль более чем наполовину ваниэ! Я сам ничего подобного не замечал, по всей вероятности, только потому, что мне это и в голову не приходило... Мне удалось отчасти успокоить Идриль, но ясно было, что ничем хорошим это окончиться не может. Она решила, насколько это возможно, избегать встреч с Маэглином. Вот только в замкнутом, по сути, пространстве, которое являла собой Тумладен и уж тем более Гондолин, сделать это не так просто. Когда Идриль ушла, я задумался. Ситуация нравилась мне всё меньше. Мало было тех давних предчувствий, обещавших беду; мало было инстинктивного недоверия, которое пробудило во мне поведение Маэглина в те два дня – начиная с возвращения Арэдэль и до гибели Эола. Он и позже вёл себя так, что многие, особенно не имевшие отношения к кузнечному мастерству, старались без нужды не иметь с ним дела. Но помимо этого Маэглин вроде бы не давал повода для неприязни или настороженности. И вот теперь выясняется, что всё не так просто. Нет, я не собирался без причин обвинять Маэглина невесть в чём, равно как и заговаривать об этом с Тургоном; но и доверять сыну Арэдэль я тоже не мог. К слову, Тургон всё-таки заметил, что наши с Маэглином отношения далеки от хороших (хотя в присутствии короля мы оба демонстрировали безупречную вежливость), и однажды напрямую спросил меня: – За что ты так не любишь Маэглина? – Задай этот вопрос ему самому, – резковато посоветовал я. Благо в это время мы были наедине, и особо следить за своими словами и интонациями мне не было нужды. – Ты хочешь сказать… – Что он делает всё возможное, чтобы оттолкнуть от себя окружающих. Ссориться с ним по пустякам я не собираюсь, но и дружбы между нами никогда не будет… И кстати, мой тебе совет: присмотрись, как относится к нему твоя дочь. – При чём здесь Идриль? – Хотя бы при том, что она умеет прозревать сокрытое. Тургон задумался. Однако вслух ничего более об этом не сказал. А какое-то время спустя стало ясно, что наш разговор ровным счётом ничего не изменил.