Однажды в Берлине...

Джо трясло. Она всё больше погружалась в пучину воспоминаний, которые сменяли друг друга, мелькая быстро, как и эти вспышки галогенной лампы, вмонтированной в потолок и скрытой где-то в периметре кабины. Она слабо жужжала и потрескивала, то угасая, но вновь вспыхивая ярким светом. Рыжая почти не слышала, что ей говорят — в висках пульсировала кровь, сердце в груди билось так сильно, словно хотело проломить кости, а горло, казалось, сжимает невидимая рука. Дрожащими пальцами она потянула молнию на куртке, но та не поддавалась. Хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, она всё рвала на себе ткань, со глухим стуком упала на пол «собачка» от «молнии». Джо, наконец, смогла справиться с замком и потянула горловину кофты, отбросив куртку в сторону. Посмотрела по сторонам, отступила назад. Неужели он меня нашёл. Здесь. Но как? … Маленькая комнатка в подвале приюта. Она больше походила на клетку или ящик. Именно сюда запирали Джо, когда девочка не слушалась. Вначале был чердак, потом, когда наставники и учителя поняли, что девочка быстро навела там порядок и устроила себе маленький райский уголок, стали запирать в подвале. Каждый раз это приводило в начале к истерике, но криков маленькой Джо всё равно никто не слышал, потом девочка падала без сознания, а когда приходила в себя, переживала всё заново. После нескольких таких панических приступов обычно начиналась стадия апатии. Чаще всего её запирал учитель истории Уильямсон, он никогда не упускал возможности наказать девушку, часто сам провоцируя вспышки агрессии. Он позволял себе распускать руки, зная, что девочкам некому пожаловаться. Да, и кому поверят скорее: учителю, много лет отдавшему работе в приюте, или какой-то маленькой оборванке с очень богатой фантазией. Джо четырнадцать. Липкие руки Уильямсона забирались под юбку, стаскивая трусики с зажатой в тесном чулане девушки, пока та переживает панический приступ, погрузившись во тьму. Джорджия хаотично размахивает руками, озираясь по сторонам, хотя ничего не видит. Она достает отвертку из кармана и замахивается… Секунда. Вторая. Она часто моргает, пытаясь понять, что произошло. Уильямсона нет, а мужчина, затолкавший её в лифт, держится за щеку и кричит на неё. Второй тоже приближается, и девочка шарахается в угол. Она уже не может даже вдохнуть нормально, Джо забивается в угол и сползает по стене. Садится, обхватывая колени двумя руками, покачивается вперёд-назад, бормоча себе под нос слова песни — сегодня это не помогает. Удар. Лифт дёргается, раздается скрип и крик Джорджии. Похоже, не одна она сходит сейчас с ума. — Только бы не погас свет, только бы было светло, — бормочет Джо себе под нос. Взгляд стал пустым и безжизненным… … Снова подвал в приюте. Джо тринадцать. Сегодня у неё день рождения, но кажется, все забыли об этом. Да и кому вспоминать? Здесь у неё нет друзей. Впрочем, как и всегда. Она, обхватив руками колени, зыркает по сторонам, слышит какие-то шорохи, и разум понимает, что здесь опасно. Сколько бы муниципальный профессор-мозгоправ ни пытался убедить в том, что в темноте никого нет, Джо знает… Там кто-то плачет, там кто-то есть во мраке. Но этот кто-то никак не хотел подружиться. Каждый раз он хватал девушку своими костлявыми пальцами и пытался затащить дальше. Она вскакивает и снова начинает скрестись в дверь, колотить кулачками и орать, чтобы её выпустили. Где-то поблизости вспыхивает свет и Джо обессилено падает на колени, а потом ложится на пол. Она смотрит на эту тонкую пробивающуюся из-под двери желтую полоску и плачет. А потом отключается… Джо дергает ногой, словно за неё действительно кто-то пытается поймать за лодыжку, а потом резко ставят на ноги. Кричит. Она зовёт его, но знает, что он не придёт, он не услышит её. А тиски сжимают всё сильнее, и ей уже ни за что не вырваться самостоятельно, но девушка не прекращает отчаянных попыток, извиваясь, но хотя бы перестала скулить и кричать. Она пыталась вглядеться в его глаза, но видела перед собой только недобрый похотливый взгляд Уильямсона, а потом его ухмылку. Нет, она не сдастся. Так просто. Музыка… Спокойная и плавная. Джорджия закрывает глаза, кажется, её кто-то даже покачивает в руках. Мама? Нет, она никогда так не делала, тогда кто? Взгляд полный безумия и боли, дрожь всё сильнее, и Джо не падает только потому, что её сжимает мужчина. Но эти прикосновения и объятия не несут в себе угрозы. А потом легкое, почти невесомое, но очень нежное прикосновение к пересохшим от частого дыхания и криков, истерзанным постоянным нервным покусыванием губам. Замирает и перестает на время дышать. Потом шумно всхлипывает. Первый поцелуй. Как долго она мечтала о первом поцелуе с… Она его представляла не таким, не в таких обстоятельствах — не как вынужденную меру. Никогда не задавались вопросом, почему в мелодрамах, когда главные герои целуются, звучит музыка? Происходит какое-то волшебство между мужчиной и женщиной. И даже сейчас звучит. Джорджия Ричардс впивается в полы плаща мертвой хваткой, запоздало понимая, что произошло, но мужчина снова не даёт ей вырваться, наперёд зная, что так будет лучше. — Что? — непонимающе замотала головой. Никогда ей не задавал никто таких глупых вопросов. Никогда никто ещё не пытался помочь ей в такой ситуации. Она попыталась сфокусировать взгляд, но это было крайне трудно. Голос был тихим и спокойным — приходилось прислушиваться. Но Джо всё ещё была в лабиринтах памяти, и не могла вырваться в реальность. Снова дрожит. Спина покрывается липким холодным потом. Там кто-то стоит. Девушка дергается. Снова голос. Другой, но Джо уже слышала его раньше. Голос человека, который кричал на неё, а сейчас мужчина, склонившись к уху, поёт для неё колыбельную. Рыжая не понимает слов, она может реагировать только на интонации и голос. Её покачивают. Кто ты? Джорджия боится, что кошмар смог прорвать тонкую завесу снов. Напряглась, всматриваясь в глаза. Выдохнула короткое "друг"… Слёзы потекли по щекам, мешая рассмотреть лицо человека, вырвавшего её из кошмара. Был ли он другом для неё? Она будет разбираться в этом намного позже, а пока кошмар отступил, и девушка обессилено упала мужчине на грудь. Её плечи вздрагивали от рыданий, но ей было всё равно. Она не боялась казаться перед ними слабой и беззащитной — перед людьми, которые смогли не остаться равнодушными и помогли ей, даже если по вине одного из них, Джорджия всё это пережила. Сколько проходит времени, Джо не знает. Лампочка всё так же мигает, угрожая вот-вот погаснуть. — Только не темнота… — шепчет она, прижимаясь к мужчине. Она знает, что если свет погаснет, всё вернётся, но будет ещё хуже. Боязнь закрытого пространства не настолько сильна, как… — Серые, — Джорджия поднимает голову и смотрит в глаза мужчине. Сейчас её взгляд уже стал осмысленным. — Спасибо… Джо поворачивает голову и смотрит на другого — на его щеке свежая царапина. Значит, это не сон, не кошмар. — Простите, — рыжая протягивает руку и хочет погладить по щеке, но замирает в нерешительности. — Отвертка? Джо только кажется, или действительно говорили об отвертке? Она пытается поднять свою сумку, но боится потерять опору и контакт с другим человеком. Подтягивает, наконец, к себе лямку, долго роется в рюкзачке, пока не натыкается на пластиковую ручку отвёртки. — Вот, — протягивает отвёртку. — Только не знаю, зачем она вам. Нельзя сказать, что Джо подвергалась в Берлине нападениям, но однажды столкнувшись с пьяными парнями в глухом переулке, девушка сразу же вспомнила, что помогало ей выжить в приюте.