what's a soulmate?

С того случая прошло две недели. Карасуно, как и говорил Хината, уехали через два дня после того, как Кагеяма заболел. Тренировки возобновились, но уже в их спортзале и в привычном для них темпе. Кагеяма, однако, тренировки не посещал: вместо этого он лежал дома, где его отпаивали сиропами, чаями и таблетками. Тобио была ненавистна мысль о том, что он отлёживается, в то время как его сокомандники тренируются, так что он мог позвонить кому-нибудь из них даже во время тренировки и начать выспрашивать, как идут дела. В конце концов, Дайчи нашёл применение Кагеяме, велев ему наводить справки о командах, с которыми они будут соревноваться на отборочных. Временами Карасуно заходили к нему домой, приносили конспекты с уроков и рассказывали, как проходят тренировки. Но Хината заходил к нему каждый день. Связующий пытался вбить в его «тупую рыжую голову», что так он может заразиться и что такими темпами вся команда сляжет, но Шоё его не слушал. Иногда вместе с конспектами он приносил фрукты, большую часть которых составляли апельсины, грейпфруты и мандарины, что Хината аргументировал содержанием в них витамина С. Кагеяма называл его тупицей, но, тем не менее, с удовольствием ел всё, что тот приносил, слушая его рассказы о тренировках. Из-за этого в его комнате постоянно стоял приятный цитрусовый аромат. Ассоциация стала настолько прочной, что Кагеяме начало казаться, что даже если бы Хината ничего не приносил, он всё равно почувствовал бы этот терпкий запах при встрече с ним. Вся комната Кагеямы буквально провоняла лекарствами, но, когда приходил Хината, пахло цитрусами. В этом было что-то символичное, не так ли? Тобио часто интересовался, как Хината и Сугавара проводят съёмы, так как раньше у блокирующего не получалось сработаться ни с кем, кроме Кагеямы. Тот честно отвечал, что с этим дела не очень и что ему сложно привыкать к другому стилю подачи, ведь он только недавно привык к Кагеяме, так что для последнего это был своего рода стимул быстрее выздоравливать. Каждый визит Хинаты заканчивался его обещанием прийти завтра и предложением Кагеямы выйти на улицу и потренироваться, на что тот получал, разумеется, отказ, а иногда и мандарином. Один раз Тобио бросил мандарин в ответ, но Хината успел закрыть за собой дверь, так что фрукт просто врезался в дверь и прыснул соком. В тот вечер в комнате стоял ещё более стойкий запах цитрусов. — Чёртов Хината. Ямагучи, тем временем, получил свою метку. Не спать в ночь своего дня рождения — традиция всех именинников. Всю ночь Ямагучи вертелся в своём футоне, чувствуя себя ужасно неудобно, ведь понимал, что мешает остальным. Сугавара, что лежал слева от Тадаши, предложил ему выпить какой-нибудь успокаивающий чай, но тот отказался. Вряд ли это поможет. Вместо этого он решил, что лучше пойдёт спать в гостиную, чтобы не мешать никому. Там было намного темнее, чем в спальне — окна были меньше — и Ямагучи почувствовал себя ещё более некомфортно и тревожно от того, что взгляду было не за что зацепиться. Всё вокруг как будто застыло, оставляя Тадаши наедине с самим собой, своей детской влюблённостью и надеждой на то, что судьба и вселенная были солидарны с его чувствами. И с бунтом его мыслей, начинавших оглушать его в этой гнетущей тишине. «Заткнись, Ямагучи». Он даже немного вздрогнул от того, насколько правдоподобно и натурально эти слова прозвучали в его голове, словно у него было помрачение сознания с последующими зрительными и слуховыми галлюцинациями. Хотя, любовь — тоже своего рода помрачение сознания, верно? Ямагучи проснулся очень рано несмотря на то, что совсем мало поспал. Он был совсем не утренним человеком, и ему тяжело давалось пробуждение по будильнику, поэтому часто сокомандникам приходилось будить его всем вместе. Не раз он даже оставался последним, кто спал, когда остальные уже встали. В таких случаях он потом очень долго извинялся. Но сегодня Тадаши проснулся очень резко, чувствовал себя очень бодрым, но бодрость эта была не от крепкого и долгого сна. Ямагучи просто нервничал так, что его начинало тошнить, и его тело не могло подавить это чувство даже во сне. Ямагучи, зажмурив глаза в ожидании, достал руки из-под одеяла и посмотрел на запястья. «Ячи Хитока». Он прокрутил это имя на языке, и чем больше повторял его, тем более отвратительным оно ему казалось. Ямагучи зажмурился, пытаясь прогнать его от себя, но имя уже было намертво оттиснуто где-то в его сознании. Уголки глаз обожгло горячими слезами, которые Ямагучи тут же растёр. «Ячи Хитока, Ячи Хитока, Ячи Хитока». Звуки мешались в его голове, как будто вокруг него была целая толпа людей, которая вразнобой произносила это имя, и Ямагучи мечтал о том, чтобы звуки сложились во что-нибудь другое. Объективно, имя звучало красиво — мелодично. Но Тадаши почувствовал себя грязным и противным самому себе. Изрезать, прижечь, расцарапать, зататуировать — всё, что угодно, лишь бы больше не видеть его. Отвратительное. Вскоре проснулись остальные, и в гостиную к Ямагучи зашёл Нишиноя. — Ямагучи, ты вообще спал? — спросил он. На него снизу смотрел сонный, потрёпанный Тадаши. Он протёр глаза и понадеялся, что они не выглядели заплаканными. — Да-да, просто не выспался. — Спускайся на завтрак, все тебя уже ждут! — улыбаясь, сказал Нишиноя и побежал вниз по лестнице. Спускаться не хотелось. Завтракать не хотелось. Принимать поздравления. Он даже не мог сообразить, что скажет, если у него спросят про соулмейта. Всё, на что он был способен, это найти что-нибудь с рукавом подлиннее и попытаться уложить растрёпанные волосы. Заставлять всех ждать было невежливо, поэтому спустился он скоро после того, как его позвал Нишиноя. Обычно все завтракали в пижамах, и когда Ямагучи появился в толстовке, некоторые ребята из команды многозначительно переглянулись. В толстовке было жарко, но Тадаши было всё равно. Ещё когда он спускался по лестнице, Карасуно начали петь Happy Birthday to You, на что Ямагучи смущённо улыбался, но его улыбку очень сложно было назвать искренней. «Ещё чуть-чуть, скоро всё закончится». Ребята принялись дарить подарки и поздравлять его. Танака и Нишиноя даже где-то раздобыли хлопушку и взорвали её прямо там, на кухне, из-за чего пришлось выбирать конфетти из тарелок, когда все сели есть. Цукишима, несмотря на свою незаинтересованность практически во всём, не мог не поздравить своего лучшего друга. И, собственно, соулмейта по совместительству. Но он всё равно не стал делать этого при всех. Когда команда, позавтракав, разошлась, Кей протянул Ямагучи небольшой подарочный пакет и немногословно поздравил. Он никогда не блистал красноречивыми фразами, но Тадаши слишком хорошо знал Цукишиму, чтобы понять, что тот говорит от всего сердца и чувствует гораздо больше, чем показывает. — Спасибо, — тихо поблагодарил Ямагучи. Наступило неловкое молчание, которое никому из них не хватало смелости нарушить. Казалось, тишина между ними — давящая, как будто усевшаяся на плечи и усиливающая хватку на шее с каждой секундой — могла создать электрическое напряжение, заполняя комнату голубыми искрами. «Скажи уже», — думал Цукишима. Но Ямагучи поспешил уйти. А Цукишима был слишком гордым, чтобы его остановить. Несмотря на праздник, тренировку никто отменять не стал. Ямагучи, хоть и посещал каждую, чтобы улучшить игру, сегодня молился, чтобы её перенесли, отменили или забыли о ней. Нет, он всё ещё горел желанием тренироваться, чтобы однажды играть в основном составе, но он панически боялся, что рукав его свитшота задерётся, и кто-нибудь увидит метку. Он то и дело поглядывал на Цукишиму, пытаясь понять, злится он на него или нет, но Цукишима выглядел как обычно — непринуждённо и расслабленно. «Надо сосредоточиться на подачах», — приказывал сам себе Ямагучи. — Отличный приём, Ямагучи! Его приём заметно улучшился, и в целом он уже не так боялся происходящего на площадке. Но с его флот-подачей предстояло ещё много работы — она получалась через раз. Шимада-сан, хоть и любезно согласился помогать ему, был часто занят на работе, и, бывало, отменял назначенные тренировки, поэтому 12 номеру Карасуно приходилось практиковаться одному. Когда тренер Укай отпустил их и велел Цукишиме прибрать зал, Тадаши облегчённо выдохнул и поспешил в раздевалку. Но его остановил громкий и требовательный оклик. — Эй, Ямагучи. Он остановился около двери. Цукишима подошёл почти вплотную и не стал тянуть, сразу переходя к интересующему его вопросу. — Кто твой соулмейт? — А? — Кто твой соулмейт? Ямагучи молчал и смотрел в глаза Цукишиме не в силах отвести взгляд, словно провинившийся ребёнок перед строгим родителем. В светло-карих глазах Цукишимы не было пощады, но если раньше Ямагучи смотрел в них с воодушевлением и нежностью, терялся в их золотистых переливах и иногда сохранял зрительный контакт непозволительно долго, то сейчас между ними будто была стальная стена. До него, видимо, вообще не сразу дошла суть вопроса, потому что только после паузы в несколько секунд он инстинктивно поднёс правую руку к запястью левой, чтобы прикрыть метку. И вот тогда Тадаши понял, что сглупил. Естественно, этот жест не остался не замеченным Цукишимой. — Покажи запястье, — потребовал он. Но Ямагучи всё ещё молчал. Кей разозлился и сильно схватил парня за руку. Тадаши было больно, и из-за этого, несмотря на то что глаза и без того были в очередной раз полны слёз, их стало ещё больше, и они потекли по щекам Ямагучи. Цукишима безучастно смотрел на метку Тадаши, который тихо всхлипывал, но руку выдернуть не пытался. — Извини, — сказал Цукишима и отпустил руку блокирующего. Его пальцы задержались на запястье Ямагучи чуть дольше, чем следовало бы. — Цукки. Кей выжидающе смотрел на своего лучшего друга, своего соулмейта, свыкаясь с мыслью, что тут нечего говорить. «Зачем всё усложнять?» Нет ничего, что могло бы сделать ситуацию лучше. Ямагучи как будто передалась эта мысль, поэтому он ещё больше поник и не стал ничего говорить, понимая, что все его слова прозвучали бы глупо. Глупо. Наивно. По-детски. Так, как это было всегда. Цукишима, даже не закончив уборку, кинул швабру на пол с такой силой, что раздался хлопок, от которого Ямагучи вздрогнул. Плевать, если Кея наругают семпаи. Плевать, что кому-то завтра придётся заканчивать уборку за него. Он всё равно больше не собирался возвращаться в этот зал.