Don't knock in their minds

Должны ль мы покинуть столь благостный дом? Сказал я, страдая душою, И скорбно к темнице пошёл я потом, Где каторжник был за стеною. Уильям Вордсворт «Каторжник»

      Жилец проснулся, резко распахнув глаза. В порыве неожиданного пробуждения он ударился обо что-то затылком, и сверху послышался болезненный возглас. Миролог мгновенно оказался на ногах, отчего затекшие конечности буквально взвыли, а в глазах потемнело. В уголке примостился Уилсон, на котором, судя по всему, и спал Жилец. Ученый сонно потирал ушибленный подбородок.       — Ох, прости, — Жилец подошел и виновато протянул руку, помогая подняться Уилсону. Хиггсбери выпрямился во весь рост и потянулся.       — На полу больше не спим, — спина ученого звучно хрустнула. — Никогда. Ох, чудесный телескоп!       Жилец задумчиво кивнул, потирая заспанные веки. Ему хотелось кое-что сказать своему другу, кое-что, по его мнению, очень важное. Миролог взглянул на Уилсона, который стоял так близко, что пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо. Неожиданное нарушение личного пространства в одну секунду словно ветром сдуло всю уверенность, и Жилец непроизвольно отшатнулся. Увлеченно зевая, Хиггсбери бросил удивленный взгляд на рыжеволосого. А тот, в свою очередь, посмотрел смущено и самую малость испуганно. Пожелав доброго утра соседу, Жилец незамедлительно ретировался.       Уилсон лишь растерянно почесал затылок, а раздосадованный миролог проклинал свои на корню убитые навыки общения. Как же тяжело бывает сказать банальные слова благодарности.       В связи с небезопасностью ночного времени в старом доме, ученые меньше чем за неделю перешли на «совиный» режим. Большую часть ночи они бодрствовали, занимаясь поисками дневника и беготней от недружелюбных гостей.       Между тем поиски не приносили никаких результатов. А излишняя задержка возлагала на и без того худощавые плечи Жильца тяжелое чувство вины. И оно было отчасти оправдано. Конечно, Уилсон и не думал об этом в таком ключе, но чем больше времени он прибывал в этом особняке, тем неспокойнее становилось. А проклятый дом казался до неприличия огромным, что непроизвольно действовало на нервы.       Беззвездная пелена ночи накрыла лесную чащу. Двое ученых осторожно вышагивали по скрипучим половицам, словно боясь спугнуть этот необъяснимый покой ночного времени. Что в их ситуации сделать было довольно просто.       Комната за комнатой. Жилец включал свет, и двое не по годам развитых юношей осматривали и обшаривали все, что только можно. Многие помещения миролог и сам не узнавал, что явно не облегчало им задачу. Рыжеволосый объяснял это тем, что его жилище — не очень-то ценное наследство, и во многие комнаты он давно не заглядывает. Таким образом, список в голове Хиггсбери, который он прозвал «странные странности господина миролога» пополнился еще на один пункт.       — Людей неинтересных в мире нет. / Их судьбы, как истории планет…*       — У каждой все особое свое. / И нет других…       — «И нет планет», Уилсон, — прыснув, поправил Жилец. — Никак не дается тебе эта строфа.       Молодые люди исследовали очередную комнату и занимались довольно интересной разминкой для ума, которую придумали себе пару дней назад. Или скорее разминкой для памяти, что в случае с Уилсоном было весьма сложным, но не менее интересным занятием.       Хиггсбери недовольно фыркнул, в сотый раз заглядывая под подушку просевшего кресла, но и как в любую другую ночь не нашел там ничего, кроме голых пружин.       — Первая строфа, — укоризненно ответил он, поправляя пыльную подушку. Будто это Жилец постоянно путал небесные тела с приевшимся местоимением. — Необузданная литература! Я лучше в красках опишу тебе правило буравчика.       — Сдался мне твой буравчик, — хмыкнул миролог, осматривая все, что скопилось за многие годы под большим плотинным шкафом. — Можем попробовать что-нибудь другое.       Жилец поднялся с колен. И после недолгого раздумья, начал читать наизусть другое стихотворение.       — Будь осторожен, ты не в стране чудес. / Никто тебя за руку не возьмет, им не за что тебя любить, — Жилец сделал паузу, чтобы подобрать с пола свой ночник и перейти в другую комнату. Уилсон завороженно схватил подсвечник (что отдали ему в пользование совсем недавно) и последовал за хозяином дома.       — Но ты счастливец в своем неведении и пустоте найди, / Где прячется любовь. / Возьми ее и поделись, и потеряй, / Умей сходиться, чтобы не умирать, не зная цвета…** — Жилец закончил и обернулся к Уилсону.       Хиггсбери столкнулся лицом к лицу с воодушевленным мирологом. Глаза, в которых сияло вдохновение, встретились с наполненным восхищением взглядом. Уилсон действительно искренне восхищался этим рыжеволосым парнишкой, что познавал мир вокруг себя во всех его проявлениях. От препарирования лягушек до заучивания текстов великих рифмоплетов.       — Ну… — протянул Уислон, глядя на выжидающего какой-либо реакции Жильца. — Автору явно было одиноко.       — Пожалуй, что так, — с толикой грусти в голосе ответил Жилец, принявшись осматривать стопки раритетных книг, что уже не раз были потревожены за эту непростую неделю.       Скорее всего, загоревшийся необъяснимым энтузиазмом, миролог ожидал не совсем этого.       — Прости, я не знаю, как говорить о поэзии, — честно признался Уилсон, который вел разговоры о высоком разве что в детстве со своей покойной матерью, которая пыталась воспитать его в лучших традициях аристократии.       Жилец взял в охапку одну из книжных пирамид, в желании переставить ее. Он неопределенно мотнул головой в ответ Уилсону, и копна рыжих волос забавно качнулась в такт, а непосильная ноша в руках опасно накренилась. Хиггсбери в два шага преодолел расстояние, разделяющее его и Жильца, и подхватил чуть не упавшие книги.       — Автор этого стихотворения был мужеложцем***, — взволнованно выпалил миролог первое, что пришло в голову, ощущая теплое дыхание ученого.       — Неужели? — Хиггсбери, придерживая книги, накрыл холодные ладони Жильца своими. — Что ж, это всего лишь биохимия… — тихо проговорил Уилсон, наклоняясь ближе к хозяину дома.       — Ты думаешь?.. — так же тихонько отвечал Жилец, вставая на цыпочки, чтобы избавиться от ничтожных сантиметров между их лицами. Он прикрыл глаза, сам не зная, что собирается делать, и что собирается делать Уилсон. Хотелось навсегда раствориться в этой неожиданной близости.       Но старый дом будто был против этой порочной ситуации, заскрипев, завыв, впуская в себя предрассветных гостей. Громкое постукивание прервало двух ученых, и они резко отпрянули друг от друга. Книжки выпали из рук, с оглушительным гулом застилая собой грязные половицы.       Ученые двинулись дальше. Шаги стали более быстрыми, но менее уверенными. Никогда не знаешь, что может ожидать тебя за следующей дверью.       Шли молча. Даже стихами невозможно было разрядить столь напряженную атмосферу между двумя запутавшимися людьми.       Уилсон смотрел на сгорбившуюся фигуру перед собой, которая все отдалялась и отдалялась, пока не исчезла по воле особо громкого хлопка. Хиггсбери чуть не выронил свечу от испуга и неожиданности, с которой захлопнулась дверь прямо у него перед носом. Жилец, оказавшийся по ту сторону, тут же забарабанил по запертой двери.       — Уилсон! Уилсон, ты в порядке? — доносился тревожный голос миролога из-за двери. Хиггсбери тут же боязливо окинул взглядом комнату, в которой остался. Но вокруг не было ни души.       — Да-да, все хорошо, — ученый дернул ручку, но та не поддалась. Паника нарастала. — Только… только дверь, видимо, захлопнулась.       — Подожди, может, я смогу ее открыть, — взволнованно ответил Жилец и через мгновение зашуршал старым замком.       Спустя несчастную минуту раздался крик Жильца. Сердце Уилсона пропустило удар.       — Жилец, что случилось?! — кричал Хиггсбери, стуча по бездушному куску древесины. — Жилец?       Ответа не последовало.       Не теряя ни минуты, ученый ринулся к ближайшей лестнице, пытаясь вспомнить, как попасть в ту часть дома, где сейчас находился миролог. Он бежал настолько быстро, насколько позволяла зажженная в руках свеча. С подступившим к горлу страхом, Хиггсбери не узнавал комнаты. Будто дом начал расти и по собственной воле менять свои внутренности. Но Уилсон не останавливался. Его беспощадно хлестал страх за изолированного от него Жильца.       Уилсон запыхался, несясь по незнакомым помещениям, влетая в незапертые двери одну за другой. И вот, распахнув очередную дверцу, Хиггсбери чуть не врезался в стену удивительно маленькой комнатки. Тупик. Ругаясь на проклятый дом, ученый резко развернулся, но двери на прежнем месте не оказалось. Уилсона охватили цепкие объятия обоев в черно-белую полосу, заставляя паниковать пуще прежнего.       — Черт бы… тебя… побрал, — тяжело дыша, ученый в кровь сбивал костяшки о холодную стену, что не хотела выпускать его из этой хитрой ловушки.       — Неважно выглядишь, приятель, — донесся со всех сторон голос самого неприятного типа, которого Уилсону приходилось встречать за всю свою недолгую жизнь.       — О нет, — знакомый голос буквально пригвоздил ученого к стенке. — Нет, нет, нет.       Словно издеваясь, стена потеряла всю свою хваленную прочность, и, порвав ее словно бумагу, Уилсон выпал в другое помещение.       Хиггсбери упал ничком на скрипучий пол и с болезненным стоном подобрал чудом не погасший подсвечник. Перед глазами замаячила чья-то знакомая фигура, и ученый слабо улыбнулся.       — Жилец! — спиной к нему стоял миролог собственной персоной, копаясь с проводкой. — Как же я рад, что нашел тебя, — поднимаясь на ватных ногах, проговорил Уилсон.       Так и не включив свет, рыжеволосый обернулся к Хиггсбери. И лицо ученого исказил ужас.       — Я дома, — спокойно произнес Жилец без свойственного ему акцента и одарил Хиггсбери взглядом закатившихся глаз.       К слабому пламени подсвечника потянулись кромешно черные тени рук. Огонек погас под испуганный возглас Уилсона. Шум в голове ученого стал нестерпимым. Его хотели сожрать заживо. Здесь и сейчас. Безотлагательно.       Опасная смесь паники и страха в последний раз резанула по расшатавшемуся рассудку, и сознание покинуло уставшего ученого.       Рассвет.       Вместе с заревом в комнату вошел еще один непрошеный гость. С гордой осанкой он вышагивал по ничем не примечательной комнате. Носок лакированного ботинка остановился почти вплотную с бледным лицом Хиггсбери.       — Когда его ночью оковы теснят, / Чей вес не выносится боле, / Бедняга забыться дремотою рад, / На нарах вертясь поневоле,**** — с самодовольной улыбкой продолжил игру двух ученых никто иной как Максвелл.       Легким движением кисти демон выудил из воздуха уже зажженную сигару. Он внимательно взглянул на свой давний эксперимент, что лежал перед ним в забытье. Максвелл легонько пнул его носком своего до блеска начищенного ботинка. Выдохнув горький дым, наступил на бледную скулу. Послышался сдавленный стон и беспокойный шепот скрывавшейся в тенях Чарли.       — Да, ты права, — безразлично ответил мужчина своей теневой союзнице и оставил в покое Уилсона, отходя к окну.       За мутным стеклом расцветал холодный пейзаж лесной чащи.       — А взвоет мастифф на цепи у ворот, — / В холодном поту он проснётся, / И боль его тысячью игл обожжёт, / И сердце от ужаса бьётся, — произнес Максвелл еще одну строфу из мрачного стихотворения и исчез.