Трое в лодке (не считая призраков)

Меня не должно существовать. У меня нет ни имени, ни сердца, ни души, ни воспоминаний. Внутри меня ничего нет. А снаружи, впрочем, есть: боль и холод. И их так много, что они наполняют пустой сосуд - меня - до отказа. Такое впечатление, будто бы они всегда были... нет, даже не так. Будто бы всегда были только они, бескрайние, безбрежные, бесконечные, не оставляющие места для чего-то еще. Итак, я - никто, и для меня есть лишь боль и холод. Не могу вспомнить, чтобы когда-то существовал без неё. У меня есть тело, и телу больно. Души у меня нет. Сердца у меня нет. Но им почему-то тоже больно. Как же это... фантомные боли, вроде бы. Я падаю - нога опять подгибается. Кровью пахнет. И опять больно. - Он не может идти, - говорю, имея в виду все то, что можно назвать мной. ...и опять всем наплевать. - Поднимайся давай, сукин сын, живо! Если он не поднимется на ноги, ему станет еще больнее, ему сделают еще больнее. Он пытается, и у него даже выходит. Правда, идти он все равно не может. То есть, я не могу, поэтому снова падаю. Опять заставляют вставать. Эти люди жестокие. Куда они его... меня ведут? Впрочем, это все равно. Разницы нет, потому что больно будет везде. Я с трудом перебираю ногами (правая все подгибается, что с ней?) и пытаюсь думать. Странно. Раньше у меня не рождалось вообще никаких мыслей, только ощущения. Сейчас их так тяжело формировать, эти мысли. Самосознание - какое сложное слово. Но, вроде бы, способность воспринимать "я" так и называется? Странно. Меня же не должно быть. Несмотря на то, что в разуме клубится вязкий сплошной мрак, это единственное, что я осознаю настолько же четко, насколько и ощущаю боль. Меня не должно быть. Аномалия... опять какое-то сложное слово. Аномалия - то, что неправильно, чего не может существовать. Это... про меня? "Тебя давно уже нет! Остался только Призрак." Призрак?..

***

Здесь темно и холодно - я не ориентируюсь во времени, будто и оно тоже замерзло. Лакрима. Это так называется, да? Эти полупрозрачные-полуощутимые магические стены вокруг? Я слышу голоса людей, и, может, надо бы думать о том, о чем они говорят, но зачем? Шевелиться нельзя - может, вероятно вырваться, но зачем? Люди вокруг боятся. До него... меня нельзя дотрагиваться - слишком много тьмы, она убивает все, с чем соприкасается. Он не хочет никого убивать. Ему все равно, что с ним будет. Все, чего он хочет, это перестать существовать... То есть я. Почему-то трудно воспринимать это "я" - может, потому что толком в нем ничего нет, ни чувств, ни эмоций, ни воспоминаний. Впрочем, одно слово, которое он слышит, заставляет возникать какую-то жалкое неполноценное подобие страха и достаточно острое сожаление. "Гамилитион". Что это?.. - Это ненадолго, - говорит человек. - Буквально через неделю они явятся за ним. За Призраком? - Скорее бы. Опасно тут такое держать, - отозвался другой. Значит, я действительно что-то опасное. Это место - где? Явятся за ним - кто? Такое - аномалию?.. Он устал. Ему холодно и больно. Эти мужские голоса, которые говорят о нем, звучат со страхом. Он... я - не человек? Проклятие. Как же это тяжело - думать. Да и нужно ли вообще? Ему безразлично его будущее. Но он устал находиться в одном и том же положении - нога очень болит, пить хочется. С этими людьми, голоса которых он слышит время от времени, бессмысленно пытаться заговорить. Они его... его не пожалеют. Они его боятся. Однажды он услышал другой голос - немного не такой, как остальные. Звонче, выше, пронзительнее. С какими-то другими интонациями. Впервые захотелось даже открыть глаза, чтобы посмотреть на того, кто это говорит - впрочем, из-за повязки он все равно не смог бы ничего увидеть. - Что это? - почти взвизгнул новый голос. - Когда пытаюсь сосредотачиваться, я вижу человека внутри кристалла, какое странное видение, брр... Но, однако, что это, правда? Это, что, ребёнок? Что здесь делает это человеческое дитя? Или... как они там зовутся? - Не торчи там, Рин, - ответил кто-то, кого можно слышать весьма часто. - Отойди лучше, по добру, по здорову. Это нам тут навязали, очередная странная штуковина "Гамилитиона" - оно до черта опасное, как нас предупредили. "Гамилитион". Снова это странное слово - он почти ощущает, как внутри что-то слабо дернулось, и перед глазами будто бы даже мелькнула быстрая яркая картинка. Воспоминание? Желание? Эмоция? Я не хочу... чего-то. "Гамилитион"? Я не помню, что это, но внезапно думаю про какой-то белый зал с очень высокими потолками. Я не хочу туда. - Это же человек, - протестует тем временем удивленная девочка (вроде, девочка). "Человек" - эхом проносится у него в голове. Кто человек? Оно...он человек? И что это значит? Призрак - не человек, это аномалия; то, чего не должно существовать. Он мог бы хотеть объяснить это. Но ему странно думать о том, чтобы разговаривать с людьми. Людям свойственны ошибки, если я правильно помню (странно, что я помню хоть что-то). Да и вообще, людей жалеют. Призрака - нет. - Черт знает, что это, - несколько недовольно спорят с девочкой. - Кому сказано, Рин, отойди. С некоторым недовольством, но девочка все же слушается, отходя куда-то в сторону. Если прислушиваться внимательнее, то есть вероятность уловить звуки чужих шагов - он имеет такую возможность , но раньше не считал это необходимым. Плохо понимая причинно-следственные связи в собственных устремлениях, я впервые пытаюсь состредоточиться на том, что есть вокруг. Зачем это? Разве имеет значение, что будет? Он не может индеффецировать (откуда в голове столько слов?) то, что порождает его разум. Я не понимаю, как следует называть то, что испытываю. Я что-то испытываю?..

***

Она появляется здесь снова - иногда. Он уверен в том, что это она, потому что звуки её шагов и дыхания ничуть не походят на все остальные. Когда рядом нет других людей, она снова подходит достаточно близко - кажется, что на меня смотрят. Зачем? Впрочем, он не понятия не имеет о том, как выглядит, и вполне возможно, что в его внешности есть что-то необычное. Или ей просто любопытна эта... аномалия. Он хочет задать девочке - почему-то - но он неуверен, что не разучился разговаривать человеческим языком. Да и умел ли когда-нибудь? Вроде, он что-то говорил... вроде. Вот и сейчас, это человеческое существо снова стоит рядом, смотрит (наверное). Почему, если ей велели не подходить? Слабая волна магической отдачи - должно быть, она дотронулась до лакримы. Он ощущает укол страха, перетекающего в какой-то слабый протест. Не надо. Не трогай. Отойди. Тебе сказали, что это опасно. Я не хочу никому причинять вреда, причинять боль, я не хочу, чтобы из-за меня умирали... - Эй-эй, - разносится едва различимый шепот. Должно быть, человек и не смог бы его услышать. - Эй, ты, однако, слышишь меня? Девочка обращается к Призраку? - Меня нельзя обмануть, - заговорчески, будто желая разделить какую-то тайну, продолжает шептать это странное человеческое создание. - Я все всегда вижу. Я отличаю добро от зла. Почему ты здесь? Тебе здесь не место. Он не знает, что ему думать и каким образом. Он... я не знаю, почему я тут, и не имею не малейшего понятия о том, где должен находиться, если не здесь. Внутри появляется какое-то странное устремление - ответить. Зачем? Как? Я дергаюсь под напором того, чего не могу понять. Но он не отвечает... Язык будто накрепко прирастает к нижнему нёбу, не желая подчиняться воле хозяина. Да и о чём оно может говорить? У него нет ничего: ни мыслей, ни чувств... Ничего. А ещё это глупое человеческое дитя. Оно опасно, не стоит подходить так близко.

***

Вода капает где-то отдалении - тут тоже холодно и темно, но он привык к холоду и видит в темноте. Девочка совершила ошибку. Зачем она позволила лакриме исчезнуть? Это было опасно. Жизнь чужда ему... мне, и ей было очень опасно подходить близко. Неужели ею и в самом деле двигало сострадание? Сострадание. Какое удивительное слово - и оно звучит еще более удивительно, когда я пытаюсь соотнести его с собой. Её поступок, её желание помочь, когда отвыкшее от движения тело нелепо шлепнулось на пол (он нашел в себе силы сказать, что этого делать нельзя) - разве это не зовется состраданием? Страшно надеяться на подобное... Надеяться? Кажется, раньше это было за пределами его возможностей. Он умеет надеяться. И чувствовать благодарность. Только не понимает мотивов девочки. Ведь нельзя же быть доброй к тому, чего не должно быть в принципе? Когда руки оказались свободны, первым инстинктивным устремлением становится желание схватить что-нибудь острое и прекратить свое неестественное существование. Но, наверное, это будет подло?.. Девочка подвергала себя опасности, чтобы он был сейчас здесь. Чтобы руки были свободны, на глазах не было повязки - чтобы он не оказался... там (Гамилитион?). Иногда она приходит. Говорит. Девочку зовут Рин. Милое имя... наверное, я плохо представляю, какие еще бывают имена. Ох, я не совсем разучился говорить - но говорить больше трех фраз представляется невозможным. С ним же не должны разговаривать - по крайней мере так, как с человеком. Но Рин говорит, иногда очень много, наверняка, ожидая от него ответа, но не получая его. Оно не умеет отвечать, оно лишь смотрит на эту странную девочку, находясь на достаточном расстоянии от неё, где-то в клубящейся тьме. Почему "братик"? Это слишком человеческое понятие для него, он его не заслуживает... Он все чаще чувствует что-то, отличное от боли. Возможно ли? Правильно ли? Думаю, я хочу, чтобы эта девочка была счастлива. Не уверен, что именно это означает, но, кажется, так говорят, когда людям хорошо. Рин заслуживает того, чтобы у неё все было хорошо, ведь она добрая - только может ли... могу ли я сделать что-то для этого? Иногда он показывается ей, даже садится рядом, насколько это возможно - но ему и это страшно, вряд ли он способен на большее. Но он попытается хотя бы больше походить на то, чем бывает нормальный человек. Есть только одна проблема: людям свойственно тосковать по живому теплу. И внутри что-то всякий раз дергается от боли в ответ на её обиженные пыхтения, когда приходится в очередной раз отодвигаться и отдергивать руки. Он не должен до неё дотрагиваться. Он может вспомнить, что умеет колдовать Белый Огонь, чтобы согреть её. Он может вспомнить, что умеет делать еще кучу вещей, чтобы у неё были. Если постарается, он может даже поговорить с ней более-менее по-человечески. Но дотрагиваться до неё я не могу. Это вызывает недоумение у Рин. Не хочу, чтобы она обижалась (почему?). Однажды я рассказываю ей про свое проклятие, про которое сам вспомнил не так давно. После этого девочка надолго замолкает и смотрит куда-то в сторону, видимо обдумывая мои слова. Потом Рин снова смотрит на меня и двигается чуть ближе. Нельзя, нельзя, глупо, неужели она не понимает?.. Но она лишь решительно махает головой, будто отвечая на мои мысли, из стороны в сторону, растрепав волосы, и звонко выдает, будто ни капли не смутилась и не испугалась: - Да все равно! Я всегда знаю, однако, когда мне угрожает опасность, я всегда чувствую это - и если бы твое проклятие могло навредить мне, внутренний голос предупредил бы, что нельзя дотрагиваться и вообще надо бы держаться подальше, - она улыбается и вытягивает вперед руку. - Дотронься. Честное слово, все будет нормально. Вот правда, зуб даю! Кажется, тело перестает дышать, но откуда-то берутся силы отшатнуться. Людям же свойственно такое, правда? Стремление дотрагиваться до себе подобных? Это... живое тепло... Пожалуй, он не мог бы хотеть чего-то сильнее. Но он знает чем это кончится, знает! Ему нельзя дотрагиваться, он убивает все, с чем соприкасается, любая жизнь чужда ему!.. Не закрытый повязкой глаз против воли распахивается очень широко. Он хочет... хочу... Нельзя, нельзя. А Рин между тем настырно твердит, раскачивая тонкий канат, на котором повисло здравомыслие: - Эй, ну ты чего, не веришь мне? Обидненько, братик! Я никогда не давала повод для того, чтобы мне не доверять! А сейчас слово дала - значит, будет так, как я сказала, однако. Дотронься, все будет хорошо! Все будет хорошо, да вот точно! Так, хочется верить её словам. Но разве он может? То есть... Вдруг с ней что-то случится? Она ведь ещё такая юная. А ещё сама доброта. Разве можно быть настолько доброй? Разве она не понимает, как это опасно для неё? - Не надо, Рин, - только и удается выдавить из себя. Ему много стоит этот жалкий прерывистый отказ. - Не надо, я совсем не хочу, чтобы с тобой что-то случилось из-за этого... - он хочет дотронуться до другого человека. Для Рин. Он ощущает это как боль в сердце, которого уже не должно было быть. Это... нестерпимо тяжело. - Да ничего не случится! - продолжает настаивать она, недовольно пыхтя. - Я не чувствую опасности для себя, значит все будет в порядке! Это магия такая, она не может лгать. - Какой ты упрямый, - надувает губы девочка, когда я трясу головой. - Я докажу тебе, что ничего страшного нет. Если бы он не был так поглощен попытками заставить себя отказаться от глупых желаний, он бы, может, успел отпрыгнуть - несмотря на травму, тело может двигаться достаточно быстро. Но он... я ничего не успеваю. В голове все сносит от этих ощущений - тепло. Так близко, столько разом... Руки почему-то начинают слабо подрагивать, чего никогда не было раньше, к горлу подступает очень горячий ком. Опять забываю, как нужно дышать, а время будто бы застывает, давая пережить сложно передаваемую гамму из ужаса, боли и счастья (так вот что это такое). Она обняла его. Она обняла его... меня. Теперь уже поздно. У него не хватает самообладания, чтобы говорить, выходят лишь какие-то сдавленные нечленораздельные звуки. Ей нельзя было этого делать. Нельзя. Тьма чужда любой жизни, и она разрушает все, с чем соприкасается

***

- Как тебя зовут? Она спрашивает раз за разом. Раз за разом. Уже одно звучание этого вопроса заставляет напрягаться в непроизвольном ожидании боли, которая неизбежно последует. Жалею, что не могу умереть. Страшно. Выпустите меня отсюда. Белые потолки смыкаются далеко за границей восприятия, запирают в клетку. - У меня... - с трудом выдает непослушных язык. Этот хриплый неслышный голос мало походит на тот мой голос, что я помню сам. И снова. Снова боль. - Ты имеешь право быть "я"? Хватит. Прекратите. Ну пожалуйста. Я... он больше не может. Позвольте мне... этому... ему умереть. Больно, слишком больно, он уже устал от боли. - У него нет имени? - Кто ты? Как тебя зовут? Кто ты? - У ме... - снова боль. - У него нет имени. Он никто. У него нет имени. Он... призрак. Призрак. Я ощущаю устойчивую неприязнь к тем моментам, когда проваливаюсь все-таки в липкое забытье, которое люди называют сном. Приходят эти картинки, такие страшные, неприятные, заставляющее чего-то бояться - сны. Чертовы сны. Они напоминают ему... мне о чем-то очень неконкретном, но очень уж неприятном, мешающем полностью обрести самосознание. Теперь я думаю куда чаще, и эта неприятная непоследовательность постепенно уходит из мыслей, уступая место более-менее нормальному человеческому "я". Нога чертовски болит (да что с ней могло такое статься, если мое чертово тело бессмертно?), но ходить возможно. Что я, собственно, такое, откуда взялся и как жил (это же можно так назвать?) до встречи с Рин ответить все еще не удается. Может быть, оно и к лучшему? Судя по этим снам, хорошего в моем прошлом не так уж и много. Не знаю, имею ли право называть Ирину сестренкой. Эта девочка - нечто слишком удивительное и чудесное, чтобы позволить себе такую наглость, но, вроде бы, ей даже нравится подобное. Как же это... здорово. Мое проклятие на неё не действует - из-за необычных глаз этой девочки? Все-таки как сильно влияет на сознание мысль о том, что ты для кого-то имеешь значение, что ты кому-то нужен - это заставляет собирать свою личность воедино. "У него нет имени"... Есть. Ирина называет меня именем своего брата - возможно, она пытается видеть во мне его? Но я и не против: пытаться быть им неизмеримо лучше, чем быть вообще никем. Я больше не никто. И мне все равно на то, что меня не должно существовать. Если он... я - именно я - сумею стать тем, кто нужен Рин, мне все равно на все проклятия этого мира. Я стану. Обязательно.

***

Ну, оказывается, я и в самом деле умею и знаю чертову кучу вещей. Я могу перечислить всех членов правящих династий до пятнадцатого колена, по памяти слово в слово рассказать по крайней мере семь глав "О сути бытия", назвать сто тридцать основных фигур в кенадзюцу* - что угодно, в общем-то, кроме действительно важного. То есть я все еще не знаю решительно ничего о своем прошлом и, что еще важнее, о том, как стал и почему стал Призраком. Пытаюсь убедить себя в том, что прошлое сейчас неважно, достаточно будущего, но в ответ возникает дурное опасение, что оно может настигнуть в настоящем неожиданно и неприятно. Этого нельзя допустить Солнце уже давно не кажется таким ослепляющим - обычный свет, зато его тепло очень приятно. Останавливаюсь, как и всякий раз, перед тем как выбраться - надо быть осторожнее. Не сомневаюсь, что Призрака ищут. Но черта с два я сейчас позволю кому-то отделить меня от сестры. Ирина нелепо взвизгивает, запнувшись о камень. Успев среагировать - это тело действительно быстро и обладает многими полезными навыками - вовремя ловлю её (какое все-таки счастье, что я могу это сделать): - Ты в порядке, Рин-тян? - уточняю, осторожно поставив её ноги. Она неловко смеется и поспешно кивает - на её лице выразительная довольная улыбка. - Зачем ты опять надела повязку? Ты же прекрасно знаешь, что я видел твои глаза, - у неё делается то ли виноватый, то ли испуганный вид, как и всегда, когда речь заходит об этом. Остается только вздыхать и пытаться втолковать свое отношение к ситуации. - И то, что я считаю их очаровательными. Здесь от кого прятаться, - еще одно полезное свойство: издалека слышать приближение людей. - Кроме меня. А от меня не нужно. - Да это привычка просто, - негромко бурчит она, состроив гримаску и потеребив повязку на лице. - Но, если тебе и в самом деле нормально, то я рада. Сейчас уберу, - она принялась пыхтеть, развязывая крепкий узел. Отлично. Да даже если бы кто и увидел... я никому не позволю обидеть Рин. Моя сестра все для меня сейчас - я только благодаря ней и начал более-менее приходить в себя, вспоминать о том, как вообще надо быть человеком, нормально разговаривать, нормально думать и осознавать себя. Она сделала для него... тьфу, для меня, проклятые привычки... для меня столько, что всей жизнью (если это слово применимо) невозможно было бы расплатиться, но я по крайней мере хочу попытаться сделать её счастливой. И сейчас мне положительно не нравится, что она намерено делает себя слепой при свете дня, боится чего-то, переживает из-за этого. - Ойц, хи-хи, - она потерла глаза кулаками и чуть нелепо захихикала, вылупившись на меня. - А при свете совсем по-другому... Мне надо защищать её - но только так, чтобы при этом не причинить вред кому-нибудь еще. Странный имунитет от проклятия есть только у Рин, поэтому трава, по которой ступают мои босые ноги, исправно чахнет, но об этом можно попытаться не думать - не тогда, когда у меня есть цель для продолжения существования. Ходить нормально все еще очень затруднительно. Мне нужен посох. - Что "по-другому"? - мягко уточняю тем временем, присматриваясь к деревьям. Как только организую себе оружие, надо попытаться проверить, способно ли мое тело хотя бы на первые двадцать фигур "Млечного Пути". Да и вообще, не представляю, доступна ли мне эта светлая магия после того, как я стал Призраком... Но не использовать же Черный Небесный Круг в случае опасности? Я не хочу никого убивать. - Ты выглядишь по-другому, братик, - легкомысленно отозвалась Ирина, плюхнувшись на землю и заграбастав свою любимую кошку в объятия. - Слушай, а ты ведь красивый! - я едва не давлюсь от этого невинного высказывания. Улучшения действительно есть (по крайней мере перестал походить на мертвеца), но чтобы вот так вот?.. - Если бы не столько боли, ты бы наверняка был очень и очень красивым. И голос у тебя... классный. Ну, теперь, то есть, раньше ты слишком тихо и мало говорил. - Аргхм, - содержательно комментирую я, попытавшись сделать вид, что вот просто невесть как занят корягой. Осина инертна к светлой магии, должно получиться... Но, духи, зачем она говорит подобные вещи? Попытаемся не ныть о том, что Призрак - воплощение Смерти, но... просто очень странно. Смущение, что ли? - Спасибо, Рин-тян. Ну, наверное, - добавляю себе под нос, попытавшись подумать на эту тему. - Не за что, однако, это же правда! - она смеется и всплескивает руками. Может быть, это даже и действительно правда: человек, которым раньше был Призрак, определенно обладал многими неплохими качествами. Он и впрямь мог бы быть симпатичным, если бы не следы Тьмы и огромного количества пережитой боли. Н-но все странно. Белое пламя тускло вспыхивает, оставив в руках вместо неровной коряги гладкое ровное дерево нужной формы. Рин замолкает и с интересом пялиться на эти манипуляции - замечательный предлог, чтобы перевести тему. На пробу несколько раз неуверенно топаю ногой, пытаясь не морщиться от боли - да кто ж это сделал-то и, что самое главное, как? Впрочем, было и было, черт с ним. С посохом гораздо лучше. - Если мы собираемся уйти отсюда, иначе нельзя, - поясняю в ответ на её полную любопытства гримаску. Ладно, допустим, я вообще нахожу перспективу уйти довольно сомнительной: а еще честнее, просто опасаюсь встречи с другими людьми. Но невечно же торчать в этих сырых темных пещерах, помощь Ирины моему "побегу" рано или поздно раскроется, да и самой девочке уже надоело это место. Великие духи, пусть я сумею её защитить в пути... и никому больше не причиню вреда. Это все, чего я хочу. Это же не так много, правда?