Трое в лодке (не считая призраков)

Ирине снился бескрайний темный лес, чей хриплый насмешливый шепот отдавался слабой ледяной дрожью. Черные силуэты деревьев, похожих в тумане то ли на теней, то ли на мертвецов, ордой обступали ее со всех сторон, били по лицу лапами-ветками, неожиданно подставляли подножки. И смеялись. Лес был живым. И страшным. Еще никогда раньше это место не казалось ей страшным настолько. Она, вроде бы, даже плакала, но продолжала бежать вперед, боясь зажать себе уши и не услышать преследователей, но не меньше боясь различить слова, которые лес сквозь жестокий хохот скрипел ей вслед. Она бежала целую вечность - к человеку, которого любила, который обязательно должен ее защитить, прижать к себе. Она бежала, а ночь все никак не кончалась - благо, что хоть усталости во сне не было. Лишь бы эта темнота не длилась вечно. Образ этого человека посетил ее впервые, когда она еще играла в куклы и для нее не существовало проблемы серьезнее, чем порванное платье. С тех пор это видение ее не оставляло. Кажется, только оно было настолько постоянным. Ее брат, настоящий, кровный, которого Рин (к своему огромному стыду) сейчас уже помнила не слишком хорошо, много чего ей рассказал, когда девочка впервые упомянула о том, что ей приснился белокурый человек с красивым мечом. Этот разговор мелькал, как настырный светлячок во тьме - иногда Ищущей представлялось, словно все это - чистая фантазия, а иногда цвет и звук обретали самые незначительные детали. Потрескивание огня в очаге. Пыль, скопившаяся в углу комнаты. Мышиная норка между полом и стеной. Ветер, бьющийся в окно. Дыхание Нира, пахнущее только выпитым горьким кофе, его любимым напитком - даже грязная чашка на столе. Удивительно четко это воспоминание открылось перед мысленным взором Ирины, когда, босая, одинокая и испуганная, она бежала через ледяную чащу своих кошмаров. - Когда ты вырастешь, - говорил Нир, посадив ее к себе на колени (его лицо расплывалось, но Ирина будто наяву слышала мягкую заботливость его голоса и ощущала теплоту рук). - Ты встретишь принца. Это будет великий воин, такой, какого еще свет не видывал. - Даже сильнее тебя? - Даже сильнее меня, - с полной серьезностью согласился брат. - У него будут светлые волосы и светлые глаза. Здесь у нас таких не увидишь, так что ты его ни с кем не спутаешь, - веселье звонким колокольчиком играло в его тоне. - Ты полюбишь его, а он полюбит тебя. Ирина почувствовала, что раскраснелась. Почувствовала тогда, в далеком прошлом, но его тепло согрело ее кровь, и румянец в самом деле окрасил ее щеки. Глупая... каким романтичным, милым и волнующим это показалось в тот далекий вечер ей, еще не умеющий любить и плохо понимающей суть верности. - Получается, я стану королевой? Нир рассмеялся. В реальности Рин давно забыла, как звучит его смех, но сейчас она прекрасно разобрала каждый перелив. Это было приятно, но грустно. - Не все принцессы становятся королевами, сестренка. - Но я не принцесса, - горячо запротестовала она. Неизвестно почему, ведь королевой, если честно, ей и не очень-то хотелось быть. Они, наверное, в своих хрустальных дворцах едят какие-нибудь изысканные сладости, что, без сомнений, замечательно, но носить тяжелую корону представлялось ей сомнительной перспективой. Он улыбнулся. И его улыбка была странной. - Нет. Или да, - Нир многозначительно посмотрел на Селли, которая, как и подобает особе королевской крови, гордо бездельничала вместо того, чтобы ловить мышей, чувствующих себя весьма привольно в их доме. - Когда-то ты была очень особенной принцессой, сестрица. Летней Принцессой. Правда, это было давно... А сейчас - секрет, Рин. Тайна. Никто не должен знать, иначе появятся люди, желающие тебя зла. Ирина даже близко не понимала, что это значит, но звучало прелестно и таинственно. В тот момент она лишь кивнула с весьма серьезной мордашкой - Нир рассмеялся, а Селли смотрела на свою Девочку, таким проницательным, на редкость осознанным и ничуть не кошачьим взглядом... Туго ей пришлось, когда Рин осталась без Нира. Она не плакала, глядя на мертвое тело своего брата - и это не казалось ей чем-то диким, ужасным и противоестественным, она не изводила себя беспомощным вопросом: "Почему именно он?!". Напротив, ее не по годам бойкий разум принял смерть как нечто неизбежное. Все когда-нибудь умирают. И она рано или поздно умрет тоже, и все эти немногочисленные люди, и унылые товарищи братика по работе, с натугой выносящие из дома очень простой деревянной гроб... Все умрут. Что здесь такого? Ирина стояла, как каменная статуя, Селли жалась к ее ноге, а девочка молчала, пытаясь представить свою дальнейшую жизнь. Она очень-очень любила Нира. Горько было осознавать, что она больше никогда не сможет ощутить его тепла. Но у нее оставалась ее детская мечта - она по-прежнему видела этого человека во сне. Было приятно думать, что для кого-то самая обыкновенная Ирина, бедная ""слепая" (с глазами демона), может быть принцессой, что она по крайней мере может надеяться на встречу с этим абстрактным образом, сопровождающим ее из года в год. Она мечтала об этом человеке, когда скребла полы и усердно делала чай сотрудникам Управления - друзья Нира проявили к ней снисходительность и позволили работать. Ирина не унывала, и ее веселый непосредственный нрав многим приходился по нраву - но никто не знал, что в ее сердце плескался целый океан одиночества и несбывшихся надежд. Руки болели. На еду денег не хватало. Но у нее была мечта. И когда это случилось, я не стала колебаться...

***

- Любила ли я, Цун? Ты можешь поверить, что я любила, безумно и всеобъемлюще, сжигая собственное сердце, не желая ничего, мечтая лишь о том, чтобы без остатка раствориться в его глазах... О, я никогда не забуду эти глаза - они станут последним, что я увижу в этой жизни, валяясь в предсмертном бреду, я буду грезить лишь об этих глазах. Они были как два светлых океана, и в их глубине отражалась вся печаль этого чертова мира. Потом все изменилось, дверь к его сердцу захлопнулась для меня, обстоятельства и здравомыслие оказались сильнее нас. Но до сих пор воспоминание о взгляде, направленном на меня, вызывает дрожь - этот молящий взгляд, полный молчаливой покорности, страха и любви. Ах, маленькая чертовка, больше не смей задавать мне подобные вопросы! Это выше моих сил. Белая Принцесса. Хрустальная Госпожа. Королева Стекла. И так далее. На самом деле это просто осточертеть, сколько у меня красивых и не очень прозвищ, сколько обо мне говорят, сколько на меня надеются - а я ведь просто человек, женщина, которая безумно любит, которая всю свою жизнь мечтала быть любимой в ответ. Но, увы, даже это оказалось выше моих возможностей. История не то, чтобы грустная, она даже вполне обычная (ибо не так много людей могут похвастаться своим счастьем), но мне ни черта не весело рассказывать об этом. Благородную леди, понимаете ли, слишком тянет на маты, но я, конечно, попытаюсь обойтись без них. В общем-то, мое появление на свет не было веселым, ибо первым ждали того ребенка, который станет наследником (по нашим законам неважно, какого первенец пола). А родилась девочка, какая-то странная при том - альбинос. Ни в папашкином, ни в мамашкином роду такого отродясь не было, так что придворные языки с готовностью принялись судачить, что Её Величество трахнулась на стороне и залетела. Черт знает, быть может, это действительно так. Мамашка всегда была похотливой, сколько её помню, так что вполне вероятно, что я гребанный бастард. Но в маминых интересах было никогда не поднимать вопросы о моем происхождении. С самого раннего детства мне пришлось окунуться в то дерьмо, что люди деликатно зовут "политикой". Пришлось также хорошенько постараться, чтобы люди забыли о сплетнях и стали считать меня милой, очень образованной и очень воспитанной девочкой. Не знаю, чтобы со мной было, если бы я не была милой девочкой - мою необычность мне по крайней мере никогда бы не простили. Особенно мне досаждали младшие сестренки, занятые попытками меня подставить, скомпрометировать или вовсе прикончить, чтобы королевство после перешло к кому-нибудь из них. Так что наше унылое детство проходило под безмолвным девизом противостояния, унижения и воспитания в себе необходимой для правящих особ хитрости, сдержанности и умения скрывать собственные мотивы. А мамаша была в этом плане кем-то, вроде наставника. Ясен черт, что для нас не существовало таких понятий, как "искренность", "родственная любовь" или "сентиментальность". Утешение я находила лишь в книгах, ведь, читая, разум можно было отпустить на волю и безвременно срастить свои восприятие с чувствами главных героев, чтобы возможность чувствовать не отрафиравалась вовсе. Потом я встретила Странника. И один Всевышний скажет, что это для меня значило. В тот вечер я, как это называется, распустила нюни, в конец доведенная какой-то выходкой своих родственников - небывалая слабость, достойная презрения слабохарактерность. "Не показывать слез" - это было первой заповедью, которую мамаша хотела в нас вбить. Никогда не показывать слез. Покажешь искренние слезы обиды, гнева, боли или тоски - ты труп, ты убита, тебя разорвут на части, найдут способ влезть в душу и отравить ее... А я шла по пустынной мансарде, ревела, захлебываясь слезами, от полнейшего отсутствия понимания и любви, от эмоционального перенапряжения, от той боли, что приходится испытывать, когда заковываешь живое бьющееся сердце в тесный хрустальный панцирь. А сердце кричало: "Я - человеческое, я - живое, я хочу любить!", и эти крики рвались наружу вместе со слезами. А любить таким, как я, нельзя никого, кроме собственной страны и народа. Что я могу сказать о Страннике? Я никогда не была наивной девицей, даже в свои девять, но в какой-то момент мне показалось, что со мной решил заговорить ангел, ненадолго спустившийся с небес. Просто в своей жизни мне, привыкшей интриговать и во всем видеть двойное дно, еще не доводилось встречать настолько... чистого существа. Не могу сказать, что было мне более удивительно: его наивность, его простодушная вера в то, что хорошее бывает, его доброта или его искренность. Во всяком случае сердце стало упрямо проситься наружу, и, кажется, чуть ли не впервые с момента рождения, я наконец ощущала себя живой. Этот ласковый тихий голос был моим исцелением - я почти физически ощущала, как затягиваются уже тогда в изобилии присутствующие на моем восприятии душевные раны. То, что я творила, вверяя ему себя, со своими истинными, неподдельными чувствами и истинными мыслями, мать не назвала бы иначе, кроме как безумием. Но все же это было просто чертовски приятное безумие. Мне ничего не хотелось так сильно, как обнять его и прижать к себе, никогда не отпуская. Мне было страшно, что грязный мир все-таки испортит эту невероятную светлую душу, и мой Странник однажды то же станет таким же, как и все, окружающие меня. Я чувствовала почти ненормальную потребность защитить его от боли, которую реальность неизбежно причиняет искренним людям - или ангелам. Но время шло, а его душа оставалась светлой. Только чувства, которые я испытывала, по мере взросления укоренялись все глубже и все сильнее стали вызывать тревогу своей всеобъемлющей силой. Конечно, я знала, кто он такой на самом деле: это было не так уж трудно вычислить. Но вот только от этого знания он не стал казаться мне менее удивительным, потому что... потому что сохранить веру в хорошее, чистоту сердца просто невероятно, когда тебя чуть ли не с самого рождения упорно пытаются морально и физически искалечить, разве нет? Я напрягала все свои способности Снящей, чтобы время от времени украдкой, словно воровка, заглянуть в его сны. И там, в его разуме, было чудовищно много боли. Но эта боль его не очерняла, не ожесточала, не заставляла утратить доброту, и это представлялось мне настоящим чудом. Как можно жалеть людей, от которых он никогда в жизни не видел ничего хорошего?.. Это стало немного (много) походить на настоящую одержимость. Странник догадывался - очень трудно было не догадаться - о том, что дорог мне, но он даже представить себе не мог, насколько. Просто вся моя эмоциональная организация требовала запихнуть свою одержимость поглубже, надежно укрыть от чужих глаз и никого никогда к ней не подпускать. Знала только Цун, которой я с легкомысленностью юной влюбленной дуры вверяла свои тайны. Цун - умная девочка, наверняка она понимала, что Хрустальную Принцессу лучше иметь в списках друзей, чем врагов. С ней я говорила о том, что встретила ангела, которому безумно хотела бы вверить свою душу и свое сердце. Хотела. Помолвка с принцем представилась мне прекрасным шансом. Конечно, в женихи мне пророчили старшего - того, кто должен был стать королем. Того, кто был братом-близнецом моего любимого. Отправляясь в эту гребанную страну варваров и шлюх, которой мне при удачном стечении обстоятельств тоже предстояло править когда-то в будущем, я была полна планов - не стану скрывать, не самых благородных. Я всерьез думала о том, чтобы отравить своего нареченного или подстроить ему "несчастный случай". Бессердечная коварная сволочь? Ну да. Однако если бы я сделала это, никто ничего никогда бы не доказал, а наследником автоматически стал бы Странник - и меня выдали бы за него. Конечно, меньше всего на свете его отцу хотелось бы этого, но я... я бы его защитила. И потом однажды мы стали бы править вместе, как муж и жена. Это было так просто, что я почти не сомневалась в своих действиях. Не сомневалась ровно до того момента, когда прибыла в то нечто, что с натяжкой можно назвать королевским дворцом Лотарейта. Когда увидела их двоих вместе, моего жениха и моего любимого. Только круглый идиот, пожалуй, мог бы спутать этих близнецов. И только еще больший дуралей мог бы не понять, что между ними происходит. В этой богом и дьяволом проклятой земле все было не так, как в моем родном хрустальном королевстве. Женщины тут не имели никакого прямого влияния, они служили лишь только трофеями для тех, кто находит в себе достаточно силы забрать их себе. Женщин тут никогда не спрашивали, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться. Забавно чувствовать себя куском стейка, который заберет тот, кто успеет быстрее схватить или отберет у того, кто успел. Правда, мне повезло быть крайне аппетитным куском стейка, ценным трофеем - я была богата, знатного рода, принцесса, представляющая огромную ценность для соседнего государства. И, что местное подобие королевского двора оценило более всего, я была очень красива и способна к деторождению. Мне оставалось только очаровательно улыбаться, слушая краем уха, как за спиной, не стесняясь ни грамма, обсуждают, какого цвета волосы у меня между ног - тоже, верно, белые?.. Его Высочество, мой будущий муж, впрочем, остался довольно безразличен. Я не расстроилась по этому поводу - я расстроилась, когда смекнула, насколько все сложнее, чем представлялось мне по дороге сюда. Принца-наследника нельзя было убивать. Если я это сделаю, то счастья для своего любимого не добьюсь. У них... типа как бы родственная любовь. Пф, да что уж там? Очевидно же, что Странник боготворит своего "старшего" брата - даже несмотря на то обстоятельство, что его так называемая слабость презиралась еще больше на фоне чужой силы. И ладно бы, если бы это было в одностороннем порядке - нет, их сильная привязанность друг к другу была обоюдной. Более того, перехватывая те немногие взгляды, что мой суженный украдкой бросал на своего младшего брата-близнеца, я начинала сомневаться, что люблю - в далеко не родственном смысле - Странника только я одна... Конечно, обстоятельства открывались более чем неблагоприятные. Новый план был менее совершенен: устранить тестя, этого зажившегося на свете так называемого короля. Вот уж за чью смерть я бы точно не испытывала ни капли угрызений совести - поверьте, небеса очень постарались, чтобы создать такую властолюбивую тупую мерзость, как он. Когда эта мразь помрет и мой нареченный станет королем, я со своими чувствами откроюсь близнецам - попрошу взять какую-нибудь мою сестру в королевы, откажусь даже от прав на свое родную страну, взамен лишь попрошу оставить нас со Странником в покое. Ведь он любит своего младшего брата, он не откажет нам в простой возможности быть вместе. Я ни разу не колебалась. И моя рука не дрожала. Проблема была лишь в том, что не произошло ровным счетом ничего. Это сучье отродье сдохнуть не пожелало. Это выбило меня из колеи. "Сладкий сон" - восхитительный яд, я готовила его сама и сама же подсыпала ему в вино, своими собственными глазами видела, как король, уже и так пьяный в стельку, опрокинул кубок себе в рот. Одной проглоченной им капли было бы достаточно. Но дорогой тесть остался живее всех живых. Он даже похмельем на следующее утро почти не страдал. Разумеется, я пыталась сделать это снова. Несколько раз. Разными ядами, разными способами - король варваров никак не желал сдохнуть, как бы я ни пыталась помочь ему с этим. Что я могу сказать о том, с кем я была формально помолвлена? В те далекие времена его еще называли принцем Кертисом, а не Призраком. Мы с ним практически не взаимодействовали, но я с уверенностью могу заявить, что этот человек был великим чародеем - и великим воином. Из него мог получиться не такой уж плохой король - адекватный, по крайней мере, хоть и жестокий. Да, жестокости в нем было более чем достаточно, но не настолько много, чтобы она превратилась в откровенную кровожадность. Изредка он умел проявлять снисходительность, но когда приходило время отделить чужую голову от тела, его меч не ведал колебания. У него были ледяные голубые глаза. Он был равнодушен к женщинам, которые были здесь более чем доступны, был равнодушен даже ко мне, своей будущей жене, но беззаветно любил своего брата. Вот только мозгов, необходимых для хорошего правителя, ему недоставало. Хорошо умея владеть мечом, он почти никогда не брал в руки перо - оружие истинных правителей и по-настоящему великих лидеров. Быть может, это замужество и можно было бы перетерпеть (думала я, после двенадцатой, кажется, неудачной попытки отравить их проклятого папашку). В конце концов он похож на Странника по внешности, они близнецы, и, возможно, когда придет время исполнять супружеский долг, в темноте я все же сумею представить на его месте Странника. А потом... потом... Ладно. Я скажу вам о том, что до сих пор ненавижу себя. Не за то, что хотела кого-то убить. Не за то, что не собиралась хранить верности своему мужу. За то, что я каким-то образом умудрилась прошляпить эти шашни короля с "Гамилитионом"!.. Я позволила разлучить их, тогда как они не могли существовать друг без друга. Жестокость и Милосердие, Меч и Перо, Солнце и Луна, Лед и Туман, Смерть и Любовь, Тьма и Свет. Их нельзя было разделять. Но я слишком увлекалась другим - тем, чтобы хоть немного навести порядок у них в стране, своими собственными переживаниями и страданиями, что совершенно недопустимо. Я не предотвратила этого, хотя должна была. Я никогда не прошу себе этого... никогда. Я помню то утро. Мы завтракали. И вместо двоих братьев за стол сел только один. Это был первый раз, кажется, когда я не сразу поняла, кто именно из них это. Странник в то утро сел рядом со мной - туда, где должен был сидеть его брат. Его взгляд был опущен, а глаза казались не менее ледяными, что были у старшего принца. Мое сердце упало в момент, когда я поняла, что это мой любимый. Больше, кажется, никто и не понял ничего. Ровно до тех пор, пока он не заговорил: - Где мой брат? - он сказал эту фразу достаточно тихо, в своей манере, но по какой-то причине услышал каждый из присутствующих. И тогда король тоже понял. Его глаза запылали от злости, руки сжались в кулак с такой силой, что кубок, который он держал в руках, согнулся. Воздух сделался густым, и я вдруг поняла, что мне сложно дышать. Отец и сын пялились друг другу в глаза - хоть убейте, но это явно было молчаливое противостояние. Я ощутила сильную тошноту, главным образом потому что понятия не имела, что происходит - я привыкла быть в курсе всего. - Это... ты, - презрительно выплюнул Его Величество. - Это я, отец, - сухо ответил принц-которого-лучше-бы-не-было. Я не стану описывать эту безобразную сцену - мне больно о ней вспоминать. Его Величество был в ярости. Я же лихорадочно пыталась сложить пазл, чтобы получить целостное представление о том, какого черта тут твориться. О, Странник был зол... кажется, он и сам не слишком много знал, но тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы что-то сообразить по реакции короля. Не нужного младшего принца обрекли на что-то, причем даже без его ведома - но не это возмущало его теперь. Старший сын, наследник престола, мой будущий муж, второй клинок королевства, занял его место. Дутая секретность сыграла против их всех. "Неужели вы не могли сказать мне, отец?!" - знания о предстоящем хватило бы для того, чтобы Странник не позволил любимому старшему брату занять свое место. Но он ничего не знал той ночью. И вертаться уже поздно. Его Величество, кажется, понял все по-своему. - Никчемный жалкий трус, - взревел он. Запущенный им смятый кубок едва не угодил мне в голову. - У тебя даже на это не хватило мужества!.. - Вашей милостью, я ничего не знал, - он не повысил голоса. И глаза у него остались сухими и холодными. Только я, сидящая ближе всех, чувствовала, что руки у него трясутся - то ли от психологической боли, то ли от злости. - Я осознаю, насколько виноват, - "...но и вас тоже никогда не прощу" - звучало в его тоне. - Нам всем нужно успокоиться, господа, - предприняла я очень жалкую попытку. - Как бы там ни было, сейчас... Король схватился за меч. У принца же лицо как каменное сделалось. А я с внезапной очевидностью поняла, что если сейчас Его Величество изъявит желание зарубить своего сына в трапезной, он даже сопротивляться не станет. Нужно было что-то делать, срочно. И я сделала - глупость. Схватила его за руку под столом и сжала с такой силой, что вполне могла оставить синяки. Быть может, все сожалели о том, что в живых остался именно он, но только не я. - Если вы совершенно точно уверены, что ничего уже не исправить, то вам незачем лишаться еще одного принца, Ваше Величество, - влезла я, усердно растягивая губы в очаровательной улыбке. Грудь сдавило с такой силой, что я даже под пыткой не смогла бы объяснить, почему не умерла от удушья тогда. Он плюнул и вышел из залы. Я выдохнула - а наши со Странником пальцы так и остались переплетенными.