Бабочка села на часы

В конверте оказались газетные вырезки, в каждой из них говорилось об одном и том же городе – Южном Голдери, славном и тихом местечке, где за каждой закрытой дверью надежно хранился свой семейный секрет. Городок этот был ничем не примечателен, да и золота, в честь добычи которого его назвали, здесь не видели лет сто, не меньше. Но однажды на Голдери обратил внимание весь мир: местные детишки стали засыпать один за другим. Засыпать и не просыпаться. Сон их был глубок и тревожен, а все попытки разбудить уснувших заканчивались полным провалом. Пока медики бились над проблемой неестественно крепкого сна, экологи и полиция искали его причины. Результатов не было ни у тех, ни у других. Школьники, студенты, молодые учителя – сон забирал самый цвет Голдери, не щадил ни богатых наследников, ни талантливых спортсменов, ни юных воришек. Разное социальное положение и разные способности, но общее – молодость. Журналисты не могли пропустить такой сенсации, и в Голдери потоком хлынули телевизионщики всех мастей. Голдери больше не был тихим, изображения ровных аллеек и аккуратных домиков транслировали по всем каналам, каждое утро начиналось с вопроса – проснутся или нет, как уснули и зачем, а каждая неделя завершалась новой версией. Досталось и витаминному заводу Голдери, и красильной фабрике, и даже совершенно безобидной кондитерской. Инопланетное вторжение, испытание нового химического оружия, образование новой секты и прочая дребедень – насколько хватало фантазии. Вот только детям это ничуть не помогало. А затем в один совершенно непрекрасный день страшный сон шагнул за пределы Голдери: уснул сынишка одного из журналистов, совсем недавно вернувшегося из командировки. Потом стало известно, что и в другом городе появились свои спящие дети, и тоже цепочка вела к работнику одной из особо заинтересованных в Голдери газет. Выводы были сделаны молниеносно: опасная инфекция. В тот же день Голдери стал закрытой зоной, которую покинули и журналисты, и следователи, и волонтеры, старавшиеся хоть как-то поддержать несчастных родителей. Подошли к концу и деньги, выделенные на исследования и поддержание жизни спящих детей. Не прошло и недели, как улицы города заполнили похоронные процессии. Питер читал эту историю и никак не мог понять, зачем Хозяин вручил ему вырезки, почему назвал их «знанием». Но в самой последнем клочке пожелтевшей газеты, оборванном где-то посередине статьи, Питер увидел заголовок «Поможем проснуться» и список имен: Лия Петерсон, Джим Фоули, Ивлин Коупленд, Мартин Стоун, Тори Саймосс и Оливер Грейвер. Грейвер – Питер не мог пропустить эту фамилию, потому что когда-то давно уже видел ее. На своей мелованной карточке. Это он был Грейвер. Но почему Оливер, не Питер? Неужели Хозяин действительно дает имена по прихоти, или же этот Оливер – просто однофамилец? А могло ли быть так, что Оливер – его родственник. Например, брат? Питер прикрыл глаза, повторяя имена. Лия Петерсон, Джим Фоули, Ивлин Коупленд… - Черт, черт! – выругался Питер. Он понял, в чем суть «знания». Все перечисленные в газетной статье знакомы Питеру. Они здесь, они живут в доме. Ивлин Коупленд – правая рука Рикки-стрелка и друг Шерил, той самой Шерил, что знала, куда уходить. Тори Саймосс – это Тори-одиночка, живущая сама по себе на втором этаже, а Джим Фоули когда-то был напарником Питера по дежурствам, но однажды он пропал. Не вернулся из Белой комнаты. Получалось, что и сам Питер был одним из спящих детей, а все это – Хозяин, «кошки» и страшные двенадцать - всего лишь кошмар, который им всем снится. Только вот почему боль в этом сне такая реальная? - Это только сон! Сон! – крикнул он, обращаясь к Хозяину, но с удивлением обнаружил, что больше не в Белой комнате. Он стоял на мраморных ступенях, в руках у него была кипа чистых листков, а к изрезанной спине неприятно прилипала новая рубашка. - Питер! – услышал он голос Алана. – Питер, я здесь, спускайся. - Да, сейчас, - Питер повертел головой, пытаясь понять, где же именно стоит Алан, но почему-то никак не мог его разглядеть. Глаза начали слезиться, будто в них попал песок. - Питер! – снова позвал Алан, и Питер шагнул в направлении голоса. Шагнул и упал, проваливаясь в бесчувственную, теплую и такую приятную темноту. - Питер, Питер! Голос женский, резкий и недовольный. Так зовут, когда не слишком хотят видеть. - Питер! – громко, а затем тише: - Черт бы тебя побрал, где тебя носит… Питер! Женщина выходит на крыльцо двухэтажного домика, аккуратного и свежевыкрашенного. Она раздражена – на Питера, которого никак не может дозваться, на себя, за то, что вообще его зовет и на мужа, который отказывается ужинать, если семья не в полном составе. Все это она выговаривает вполголоса, опираясь на резные перила и щурясь от слишком ярких солнечных лучей. Она смотрит на дорогу, на розовые кусты у крыльца. Кто бы знал, как ей хотелось выкорчевать их все. Все до единого, ведь они – ничто иное, как напоминание о ее несбывшихся мечтах, о прошедшей молодости и вечной погоне за лучшими временами. А они так и не наступили, ведь иначе бы она не стояла на крыльце и не звала Питера. - Питер! Питер! А Питер все это время стоит за ее спиной, кричит, что он рядом, что он здесь. Но она его совсем не слышит. Их словно разделяет невидимая стена. Невидимая и непроницаемая – потому как протянуть руку и коснуться женщины Питер тоже не может. Он только стоит и смотрит, как она проклинает его на все лады. - Гордон, я не знаю, где он, - наконец говорит женщина и заходит в дом, Питер следует за ней. В столовой накрыт стол – белые тарелки с темно-красным ободком, Питеру они отлично знакомы. Вилки и ножи, льняные салфетки с монограммой и супница с едва заметной щербинкой на крышке – он видел их сотни, нет, тысячи раз. Он даже знает, что две тарелки из этого сервиза разбил именно он. - Оливер, поищи брата, - говорит мужчина. - Хорошо, пап. Питер смотрит на них – на Гордона и Оливера, отца и сына. Отца и брата? Только они совсем не похожи – волосы Питера черны, как сажа, да и глаза у него серые, почти бесцветные. Оливер же светловолос и чертами лица похож на мать, а карие глаза достались ему от отца. - Хоть один сын нормальный, - говорит женщина. - Ава! – Гордон вроде бы возражает ей, но по лицу видно – ему все равно. Ему плевать на Питера, на отношение матери к нему. Ему вообще на все плевать, кроме собственных принципов. Питеру тоже плевать на Гордона, он отправляется следом за Оливером, вверх по лестнице – в темную комнату, спальню. Свою? На прикроватной тумбочке он замечает фотографию в рамке – два мальчика, он и Оливер, стоят, обнявшись, и радостно смотрят в объектив. Вернее, не так. Это Оливер светится от радости, а Питер улыбается какой-то неправильной улыбкой. Слишком широкой, слишком искусственной. Внезапно раздается стук – это Оливер задевает рукой стопку книг, они падают со стола на пол. Он осторожно собирает их, а затем достает из кармана маленькую яркую бумажку и вкладывает в одну из книг – как закладку, так, что не заметить невозможно. Питер подходит ближе и заглядывает через плечо Оливера. Ему до невозможности интересно, что же вложено в книгу. Билет на театральное представление, название пьесы напечатано большими буквами – «Лжец». Питеру становится жарко. Он в одно мгновение понимает, что это. Воспоминания наслаиваются друг на друга – вот он слышит про гастроли столичного театра, вот видит афишу – на черном фоне большие белые буквы. «Лжец». И название перечеркнуто тонкой красной линией. Пьеса, о которой так много говорили по ТВ, писали в журналах, спорили в Интернете. История, где все не так, где добро и зло перепутаны настолько искусно, что в конце концов зритель перестает отличать одно от другого. Питер мечтал попасть на этот спектакль, об этом знали и в школе, и дома. Он постоянно говорил о предстоящих гастролях, но Ава делала вид, что не слышит его. Гордон намекал, что подобные желания им не по карману. Однако за день до представления Питер обнаружил билет в одной из своих книг. Он был безмерно счастлив – и потому что посмотрит скандальную пьесу, и потому что получил еще одно подтверждение, что Ава все-таки любит его. Пусть она скрывает свои нежные чувства к старшему сыну, но все-таки они есть! - Любит, как же. Любит! – расхохотался Питер. Вдруг смех перешел в слезы, и от этих слез комната в глазах Питера стала терять очертания, размазываться, светлеть, пока не превратилась в сплошное белое пятно. Когда же безудержный плач прекратился и вернулось зрение, Питер обнаружил себя уже в другой комнате, вмещавшей каким-то чудом десяток шкафов и большущий рояль. Он лежал на узкой кушетке, укрытый прохудившимся одеялом, и смотрел, как Алан играет свои колыбельные. Внезапно он заметил, как что-то серебристое скользнуло на пол и утонуло в пушистом ворсе единственного на весь дом ковра. Потом еще и еще – маленькие серебряные капли стекали к ногам Алана и пропадали там бесследно. С каждой такой каплей Питер чувствовал, что дышать становится легче, а боль отступает. - Алан, - позвал он. - Да? - Алан, ты знаешь Оливера Грейвера?