Бабочка села на часы

Белая комната действительно была белой – ни единого темного пятнышка. Холодный безупречно-белый куб с вписанным в эту чистоту изящным белым же стулом. Почему-то один вид его – пустого, никем не занятого, бросал Питера в дрожь. «Кошки» выстроились вдоль стен, их было непривычно много – двадцать или даже тридцать, комбинезоны их сливались с белизной комнаты, и кроваво-красные маски, казалось, парили в воздухе сами по себе. «Кошки» не двигались. Ждут, подумал Питер. Ждут, несомненно, Хозяина. Как он выглядит, стар или молод, человек или такое же мерзкое порождение ночи, как его слуги, Питер не знал, хотя сегодняшний визит в Белую комнату был для него третьим по счету. Но прошлые два закончились пустотой, а пустота – сомнительное благо. Только вот выбрать что-то другое слишком сложно: все, о чем мечтает посетитель Белой комнаты – забыть о том, что с ним произошло. Не чувствовать боли, не кричать от нее, срывая голос, не глотать слезы, не умолять на все лады прекратить, оставить в покое. И Хозяин благосклонно предлагает – на выбор – силу, знание или пустоту, но на исходе безымянных часов даже самый смелый из всех смельчаков мечтает только о последней. Однако Хозяин никогда не упоминает, что пустота – избавление неполное. Боль уйдет, уйдут и воспоминания, но страх останется. Он засядет глубоко внутри – в сердце ли, в мозгу или на изнанке души, непонятно где, но еще долго-долго вернувшийся из Белой комнаты будет шарахаться от звуков и натыкаться на стены, не видя и не ощущая вокруг ничего, кроме молочно-белого тумана и смутных силуэтов в красных кошачьих масках. Призраков из забытой ночи. Питер поежился, вспоминая, каким совсем недавно вернулся в подвал малыш Джо, как кричал на одной ноте и смотрел на всех невидящим взглядом, как бился головой о стену и просил наконец-то рассказать, что же такое произошло с ним, отчего ему так тяжело и страшно. И почему он ощущает этот страх, но никак не может вспомнить его причины. - Доброй ночи, - вдруг донеслось сзади. Питер обернулся на звук голоса, но увидел лишь падающую красную маску. Она бесшумно ударилась о пол и разлетелась на мелкие осколки, которые тут же бесследно исчезли. Исчезли и «кошки», как будто и не было их никогда. - Питер, Питер. Мой мальчик, ты меня удивил. Голос снова звучал сзади, и Питер поспешил повернуться. Стул, еще совсем недавно так призывно пустующий, теперь оказался занят. На нем сидел дряхлый старик, его спутанные седые волосы были так длинны, что доставали до пола, а отглаженный белоснежный костюм и такая же кристально-белая накрахмаленная рубашка вступали в величайший диссонанс с изрядно помятым лицом, испещренным шрамами и пятнами. Когда же старик встал и подошел ближе к Питеру, сделав это с небывалой для такого возраста легкостью, выяснилось, что кожа его покрыта огромными язвами, багровыми и зловонными. Казалось, что старик гниет заживо – по шее стекали капли густой и черной жидкости, расползаясь уродливыми пятнами по белизне воротничка. Так вот он какой, Хозяин. Под стать дому и своим «кошкам». - Кое-кто шепнул мне, что ты… Ты у нас доброволец. Сам вызвался, так? – спросил старик и провел рукой по щеке Питера. Тот закрыл глаза от омерзения, хотя на руках у Хозяина белели безупречной чистотой тончайшие хлопковые перчатки. - Питер, милый Питер. Питер Пэн, - сказал Хозяин и внезапно хрипло расхохотался. Будто было в его словах что-то до предела смешное, только Питер этого не понял. – Так значит, ты друга защитил. Перехватил мое приглашение, так? Питер кивнул. Смотреть в глаза Хозяина не было сил. Может, потому, что он стоял слишком близко, так, что в их глянцевой черноте Питер мог увидеть отражение своего испуганного лица. Чересчур испуганного для первого из безымянных часов. - Какая у тебя нежная кожа. Молодая, белая, чистая, - прошептал Хозяин и вдруг принялся срывать с Питера рубашку. – Она будет отличным холстом. Просто прекрасным, лучше и не придумаешь. Изношенная ткань, когда-то давно бывшая тончайшим белым батистом с искусной вышивкой шелком, а ныне являвшая собой серую, покрытую пятнами тряпку, рвалась легко и с треском. Питер не понимал, зачем его лишают рубашки, но ощущал, что Хозяин наконец-то начал свою игру. К тому же, как ни хотел Питер остановить свое раздевание, он не мог пошевелить и пальцем. Ноги его словно приросли к полу, а руки безвольно висели вдоль тела. - Что, двинуться не можешь? – Хозяин снова рассмеялся, находя положение Питера крайне забавным. – Да, страх парализует. Очень удобно: никто не мечется из стороны в сторону, не колотит кулаками по стенам, не ищет выхода. Его, кстати, нет. Так что, удобно это? - Наверное, - согласился Питер, пытаясь заговорить свой страх. - Замечательно, - сказал Хозяин и провел рукой по голой спине Питера. – А теперь… теперь я заставлю тебя пожалеть о своем геройстве. О глупости, которую ты совершил. Слышишь меня, Питер? - Я не пожалею. - О, все вы так говорите. Поначалу. Потом – поете совсем иначе. - Я не пожалею. Хозяин ухмыльнулся. Он извлек из кармана скальпель и сунул Питеру под нос, чтобы он ощутил всю прелесть и остроту его «кисти». А затем принялся за «рисование». Пробные, робкие штрихи заставили Питера зашипеть от боли и стиснуть зубы, но последующие – размашистые и особенно глубокие – сорвали с его губ первые «не надо, хватит, нет». Хозяину такая сдержанность гостя была совсем не по душе, и он продолжил свои художества с еще большим усердием. Теперь уже порезы складывались в причудливый узор из веток и листьев, цветов и бутонов. Набухающие капли крови собирались на коже и струились вниз, затекали за пояс заштопанных брюк. Порой взмахи скальпеля были столь резки, что кровь брызгами срывалась с его лезвия и отпечатывалась на стенах Белой комнаты. В такие моменты Хозяин был особенно доволен собой. - Питер, ну что, теперь-то ты жалеешь? Жалеешь? – раз за разом спрашивал он, и, не слыша утвердительного ответа, продолжал добавлять своему рисунку все больше деталей. Питер, конечно, жалел, давно жалел – с того самого момента, как оказался в Белой комнате и увидел сияющий в пронзительном электрическом свете скальпель, но признать это, сказать вслух – не мог. Он ухватился за это «нет», как за соломинку, которая помогала не утонуть в бесконечной боли, держала на плаву, заставляла верить, что можно пережить все, даже этот кошмар. - Питер, ты даже не представляешь, на твоей спине цветут прекрасные розы. Они цветут для меня. И для тебя. И, может быть, их увидит Алан. Увидит и покажет тебе свои. Да, покажет свои цветы! - Ц… цветы? - Да, прекрасные цветы – маки и полевые ромашки. Но они не чета твоим розам. Такие простые цветочки, простые, как он сам. Питер прикрыл глаза, он решил, что мозг отключился, и весь этот разговор – бессмысленный набор фраз, призванный увести его от реальности. - Питер! Питер, вернись ко мне, не теряй сознание. Еще рано. Ты не дал верный ответ. Еще не дал. Но Питер уже не мог говорить, он едва понимал, где находится. Голос, доносившийся до него, звучал неразборчиво, словно бормотание старенького радио за стеной, толстой кирпичной стеной. Как долго его спина прослужила холстом, Питер не знал, время слилось в один сплошной комок боли. Внезапно голос стал намного громче и отчетливее: - Питер! Так жалеешь или нет? Из последних сил, едва шевеля губами, Питер произнес: - Нет. - Хорошо. Ты снова меня удивил, - сказал Хозяин, и Питер услышал, как что-то со звоном упало на пол. Скальпель. – Так что ты выберешь? Силу, знание или пустоту? Что именно, Питер? Питер приоткрыл глаза, не веря в то, что его больше не будут мучить, что все закончилось, а он еще может думать о выборе. Но что именно выбрать? Силу – заманчиво, ведь в таком случае Рикки-стрелок перестанет быть таким опасным врагом, а ребята из подвала получат надежду не попасть в его стадо «баранов». Или все же выбрать пустоту, как прежде? Избавиться от саднящей боли, вернуться в комнатку Алана и смотреть, как он играет немые колыбельные, смотреть и радоваться, что может находиться рядом с ним. Вдруг Питер вспомнил странные слова Хозяина. Если у Алана на спине есть цветы, то это шрамы, оставшиеся после посещения Белой комнаты, а это могло значить только одно: когда-то Алан выбрал не пустоту. Но и не силу. Он выбрал… - Знание, я выбираю знание! – внезапно окрепшим голосом закричал Питер. Хозяин усмехнулся. - Знание так знание. Твой выбор – мое исполнение. Кстати, я не представился. Я – Хайден. Сегодня – Хайден. - Имя человеческое. - Да. А разве это странно? Зло всегда носит человеческие имена. Питер тоже неплохое имя для зла, запомни это. И лицо тоже запомни, потому что и оно, и имя взяты взаймы. Питер непонимающе посмотрел на Хозяина, но тот отвернулся и через секунду бросил к его ногам фарфоровую маску – то самое уродливое старческое лицо, все язвы оказались нарисованными. Совсем не похожими на настоящие, как только можно было спутать? - За одной маской может оказаться другая. А за ней – еще одна. У зла – тысячи масок. Хозяин повернулся к Питеру, и тот открыл от изумления рот: он никогда не видел столь совершенной красоты, но, сколько не пытался, никак не мог объяснить себе, что именно было красиво. Он ощущал себя так, словно вглядывается в звездное небо или пламя костра, а может, и в то, и в другое одновременно. - Красота – тоже маска. Не покупайся на нее. Доброта, равнодушие, ненависть – о, у масок много имен, Питер. Будь осторожнее. Да, и еще: в этом доме полно масок. - Я выбрал знание, я думал, что… - перебил Хозяина Питер. Странная философия смущала его, как смущала и слишком мягкая улыбка «Хайдена». - Да, конечно. Что-то я заболтался. Собеседников здесь маловато, ты уж извини, - Хозяин рассмеялся и протянул Питеру пухлый конверт. – Вот оно, твое знание. Наслаждайся.