Я поймала бы солнце

Мне болезнь застилала свет. Небеса кислотой плевались, а нутро прожигала зависть, мол, счастливчикам жизнь досталась, я же сдохну, надежды нет. Полбеды было в том, наверно: мне живому грозила скверна, гнить — и мыслить — закономерно. Даже в мысли вплетался бред. Был я зол на весь белый свет. Был отцом, и хоть сын был в радость. Думал я: сколько мне осталось, за полжизни сочту ту малость, лишь бы сына беречь от бед. Не сберёг, не осилил. Лица стёр шальной психопат-убийца. Сын погиб. И кому молиться? Сыну было лишь десять лет. Я молился, пытался — точно! Небу, демонам — днём и ночью — Богу, духам, но так непро́чна вера, если ответов нет. Всё быстрее катился в бред. Мстить решился по доброй воле, я ведь снайпер, я чёртов воин, что с безумца спросить мне крови? Суд маньяку, и казнь, и смерть. Милосердно, легко и быстро — тот единственный точный выстрел. Белый свет наконец-то выцвел, а покоя всё так же нет. Всё сильнее срывался в бред. Почернело в той круговерти даже солнце. Стал ангел смерти тоже в чёрном я. Вы поверьте — шёл войной я на белый свет. Не молился, а в злобе спорил. Заклинанья и загово́ры Йормунганду читал. В ответ слышал только шипящий хохот: «Крови, крови! К чему мне крохи? Больше, больше, пока не сдохнет ангел смерти, даритель жертв». Глубина мне бурлила вслед… Всё звала на какой-то остров, мол, оттуда легко и просто, по костям, черепам и злости в ад спуститься и там сгореть. Только прежде задать вопросы: так ли грешен был и несносен, чтоб в какой-то нелепой грёзе всех лишиться в расцвете лет. К завершенью пришёл сюжет. Вот он, остров. Вояж по краю. Джунгли. Прячусь, иду, стреляю, в круге замкнут меж адом, раем. Кто бы знал, что здесь встречу свет? Что прозрею сквозь боль и муку? В чём урок мой и в чём наука? Всё отдам я за эту руку на горячей моей щеке. В чём насмешка и в чём секрет? И за что перед самой Бездной будто ангел мне дан небесный, то ли фея, а то ль принцесса. Но не ведьма. Конечно, нет.