Противоречивые отношения

Я до сих пор помню тот день, когда всё началось, как будто бы он был вчера. И сейчас я говорю не про то, когда меня впервые изнасиловал отчим. Я уже давно смирился. Всё началось задолго до этого. На тот момент мне было всего семь, младшей сестре и того меньше. Будучи ребёнком, я всегда любил сбегать из дома и один раз убежал слишком далеко. Я до сих пор помню то отчаяние и страх, что сковали моё сердце. Я пытался найти дом, спрашивал у незнакомцев, но, к несчастью, я не помнил даже адреса. Помню, я плутал по незнакомым улицам до самого вечера. А потом наконец-то услышал голос отца, он был как луч солнца перед всемирным потопом. А дальше я помню слёзы. Слёзы радости: я бросился к отцу, не разбирая дороги, и эта была последняя ошибка, которую я позволил себе совершить. Я не слышал ни криков отца, ни сигнала легковушки, я был зациклен только на себе. Это был последний раз, когда я вёл себя, как эгоист. Отец бросился меня спасать, толкнув на тротуар, он навечно оставил на моей спине шрам. В то время как единственное, что оставил ему я, — был гроб. Я до сих пор помню это ощущение, ощущение потери, когда внутри тебя что-то ломается, и вернуться к изначальному состоянию ты уже не можешь. Слёзы радости сменились слезами боли, и всё, что я мог делать после — это плотнее прижимать к себе труп самого дорогого человека. А дальше начался хаос. Мать никогда не обвиняла меня в смерти отца, но в душе я знал, что она проклинает меня. Интересно, какого это: разрывать душу на части между любовью и ненавистью к собственному ребенку? Впрочем, я был бы счастлив, если бы она меня возненавидела. Если бы хоть раз избила или накричала, но вместо этого она меня, убийцу, ещё и успокаивала. Юдзе ничего не понимала, она была ещё слишком маленькой, чтобы осознать. Она постоянно кричала и спрашивала у меня про отца. Думаю, подсознательно она догадалась, что это я его убил. А дальше начались новые проблемы. Отец оставил нам большое состояние, но мать понимала, что оно не вечно. Ей пришлось устроиться на работу, чего она никогда не делала. Она приходила каждый вечер уставшей и измученной. Работая в поте лица, она пыталась сохранить тот же уровень жизни, который был при отце. Юдзе, чтобы как-нибудь помочь маме, взяла все домашние заботы на себя. Я пытался помочь, но у меня из рук даже обычный стакан с водой валился. Так что единственное, что я мог делать для семьи — это помалкивать и не создавать новых проблем. Раньше я был капризным и испорченным ребенком, задирающим сверстников. Но после этого случая я понял, что больше не могу позволять себе такую роскошь, как выражать настоящие чувства. Мои оценки сразу же улучшились, как и отношения с одноклассниками, я был тих и покладист, никогда не позволял себе спорить или перечить. Я стал истинным лицемером, обсирая людей в своих мыслях, я не позволял себе этого в реальности. У меня появились тысячи друзей и знакомых, но на деле — ни одного настоящего. Пытаясь угодить всем и вся, я забыл, что такое собственное мнение. Двигаясь по инерции, мне в скором времени стало наплевать на их мелькающие лица. Как листки из альбома, они появлялись и исчезали, не вызывая во мне лишних эмоций. Однако некоторые из них видели меня насквозь, обвиняя в том, что я не такой, каким кажусь. А какой же я настоящий? На этот вопрос, увы, нет ответа. Я хорошо запоминаю тех, кто раскрыл мой секрет, ведь они опасны. Одним из таких людей был Кагеяма, мой старый соперник. А второго вы и сами знаете, это Иваизуми. Он тоже мой соперник? Не уверен. После смерти отца время тянулось то неимоверно долго, то наоборот неслось настолько быстро, что я не успевал оглядеться. Словом, время шло как угодно, но только не так, как положено. А потом появился он, и мама сразу же расцвела. Ни о чём не думая, она выскочила за него замуж, утопив все проблемы. Она даже меня простила. Юдзе тоже обрела счастье в лице заботливого папаши. Только я почувствовал приближающейся катаклизм и оказался прав. Я заметил его жадный взгляд и, сразу же испугавшись за Юдзе, начал её защищать, пока не осознал, что этот взгляд направлен на меня. Пытаясь не подавать вида, я игнорировал все его знаки и случайные касания. До момента Х. В тот день мама с Юдзе ушли в гости, а мы остались наедине в пустом доме. Пожелав приятных снов, я поспешил в свою комнату, но сильная рука ухватила за запястье, заставляя сесть на место. — Что-то не так? —  помню, голос предательски дрогнул. Наступал переломный момент, когда разум уже догадывался, что его ждёт, а душа ещё надеялась на лучшее. Как наивно. — Нет, всё в порядке. Разве что-то не так? — от его мурлыкающего голоса пробирала дрожь. Всё начиналось так невинно: целуя кончики моих пальцев, он проверял мою реакцию. А я уже давно всё обдумал, как только я разгадал его взгляд, я понял, как должен поступить ради будущего семьи. Поняв, что я не собираюсь сопротивляться, он перешёл к более решительным действиям. Потянув мою руку на себя, он заставил сесть на его разведённые колени. Впервые об меня терся чей-то набухший член. А дальше хуже: обняв меня за талию, он потянулся к шее. Думаю, шея это его фетиш, он просто обожает оставлять на ней следы. Оставляя на шее засосы, он не отказывался и от укусов, прокусывая нежную плоть, он всегда слизывал выступающие капли крови. А дальше и его руки почувствовали свободу: забираясь под футболку, они начинали гладить впалый живот, медленно поднимались вверх. — Чёрт! Больно! — теперь я понимаю, какого бедным девушкам, когда их грудь слишком сильно теребят. Он начал действовать нежнее, надавливая подушечками больших пальцев на соски, двигаясь по кругу. Наклонившись к затвердевшей коже, он вобрал бутон в рот, посасывая его как леденец. Он пробовал меня на вкус. Его руки тоже не оставались в стороне: пройдясь вдоль позвоночника, они стали перебирать позвонки, вгоняя меня в ступор. В отличие от него, я не чувствовал удовольствия или хотя бы возбуждения. А он всё усиливал напор, его шершавый язык вовсю начал выводить на моём теле непонятные узоры. Он поднял голову, и наши взгляды встретились: в его глазах читалось возбуждение, а в моих, я уверен, ничего, кроме пустоты. Я решился задать лишь один вопрос, чтобы окончательно убедиться, как действовать дальше. — Зачем тебе всё это? У тебя же есть мама. — Вздох. Он зарывается руками в мои волосы и со всей силы тянет вниз, вырывая несколько прядей. Моя шея приобретает неудобное положение, а подбородок задирается слишком высоко, трудно дышать, задыхаюсь. Приоткрыв губы, я ловлю спасительный воздух. — Ты же не дурак, должен и сам всё понимать. Твоя мать — отличная женщина, настоящая хранительница очага, но она отнюдь не молода, в отличие от тебя. Будь на моём месте кто-то другой, он бы делал эти мерзости с твоей сестрой, но вам со мной повезло. Или хочешь, чтобы я сделал что-то плохое с миленькой маленькой Юдзе? — его губы искривляются в кривой усмешке. Я этого не допущу. Она одна любит меня по-настоящему. Верит, что с отцом произошёл несчастный случай. — Ублюдок, не смей трогать Юдзе! — я хочу его ударить, сил бы мне хватило, но вовремя одергиваю руку. Ведь если он не будет спать со мной, то он найдёт кого-то другого, а об этом обязательно узнает мама, а потом… Потом она снова останется одна.  — Тогда ты должен быть послушным. Понял меня? И не забывай, что они счастливы только благодаря мне. — Катастрофически не хватает воздуха для ответа, и в этот момент его руки опускаются, а губы настойчиво касаются моих, я отвечаю, это немое согласие. Он сразу же занимает доминирующее положение в этом поцелуе, сплетая языки в жарком танце. Он проводит языком по нёбу, скользит кончиком по зубам, опускается на щеку, а потом снова наклоняет меня, в этот раз, сжимая шею так, чтобы его язык проник как можно глубже, как будто бы он намеривается достать гортани. Дорожка слюны скатывается по моей шее. Он отстраняется для судорожного вдоха и начинает снимать с себя одежду. Я отворачиваюсь, мне это не интересно. Когда его руки ложатся на мои бёдра, я понимаю, что теперь пришла моя очередь раздеваться. Оставив меня в одних трусах, он начал через ткань играть с моим членом, поглаживая его. Как бы мерзко ни было осознавать это, но у меня встал, всё-таки тело и душа часто существуют раздельно. — О, вижу, ты возбудился! — одним словом «гений». Уж с кем с кем, а с ним можно не лицемерить и говорить всё, что о нём думаешь. — Видь, мне-то какая разница. — Мне кажется, ты сейчас не в том положении, чтобы грубить. — Мне похуй, что тебе там кажется, с тобой я всегда в «не в том положении». — Он бьёт в лицо, но мне ничуть не больно, только нос щиплет да губа треснула. Хочется расплакаться, но не из-за боли, а из-за обиды, на меня даже отец руку не поднимал. Так какое у него есть право? — А ведь я хотел с тобой по-нежному, но, видимо, тебе она не нужна. — Ты ещё скажи по любви и согласию. От тебя мне ничего не нужно. — Засунь-ка себе в задницу свою нежность. — О, разумеется, но только после того, как в тебе окажется мой член. — Впервые за всё время мне становится страшно, но я знал, что так будет, так что о всхлипах и мольбах о пощаде он может даже не мечтать. — Ублю… — я не успеваю договорить. Одним резким движением он переворачивает меня на живот, вжимая голову в подушку, срывает с меня трусы. — Надоел, раздвигай ноги. — Можешь делать со мной, с моим телом, всё что угодно, но я не пошевелюсь, я не собираюсь участвовать в этом. — Ну же. — Слышу, как его голос надрывается от гнева. Уверен, так я доставляю ему меньше удовольствия, чем он ожидал. Интересно, а ему понравится трахать бревно? Думаю, нет, он же ожидал пай-мальчика, который будет сам перед ним ножки раздвигать и насаживаться на член, но в итоге он получил меня, ха. — Не хочешь? Тогда я сам их раздвину. — Втиснув ногу между ляжками, он схватил меня за бёдра, приподнял на нужную высоту и заставил опереться на локти. Его ладони сжимают упругие ягодицы, а пальцы так и кружат около отверстия. Я знаю, он хочет причинить мне боль, проучить меня, наказать за непослушание. Хочет войти грубо и резко, порвать меня, хочет увидеть струящуюся по коленям кровь, но, увы, это оставит слишком много следов и последствий. — Ты же девственник… в этом месте, — его гнев сошёл на милость. — Я буду аккуратен, если ты не будешь меня злить. — Я лишь недовольно хмыкаю, какая мне разница, как это будет, моя жизнь не станет прежней. Я начинаю слышать непонятные звуки, похожие на звук открывающейся зубной пасты. Эмм… показалось. Это «всего лишь» смазка. «Всего лишь», мать вашу. Да эта мразь подготовилась. Не удивлюсь, если он только и ждал подходящего момента, чтобы завалить меня. Его пальцы обволакивает студенистый гель, он растирает ладони. Его руки начинают издавать хлюпающие звуки, он пододвигается ближе. Раздвинув мои ноги, он зажимает их своими. Оставив мокрые следы на моих ягодицах, опускается ниже, вводя первый палец. Меня бросает в жар, такое… непривычное ощущение. Член во мне явно будет лишним. Вводит палец до упора, и я еле сдерживаю крик, но это лишь начало. Что же будет дальше? Он высовывает палец, приносит крайнее облегчение. Я бы даже засмеялся от радости, если ли бы только успел. В меня входят сразу два пальца, и я начинаю кричать, пряча голову в подушку. Его пальцы ме-дле-нно раздвигаются, перекрещиваются и двигаются по кругу в попытке растянуть меня. Ноги предательски подкашиваются, заставляя прогнуться в пояснице в попытке избежать боли. Он выводит из меня пальцы, кажется, на три у него не хватает терпения, как и жалости. Он всё ближе. Растирает на органе смазку. Приставив член ко входу, он начинает покрывать мою спину короткими поцелуями, осторожно входя внутрь. Я засовываю гордость куда подальше и начинаю кричать. Это больно, это жутко больно. Это не какое-то весёлое гей порно, когда все счастливы. Это реальность, это так же больно, как и девушка теряющая девственность. Это рвётся, и не просто рвётся, а рвётся мясо, то же самое, если бы вам разорвали барабанную перепонку. Эффект тот же — это тоже мясо. Разница только в том, что обычно боль притупляется любовью и желанием, но не в моём случае. Он старается утешить, успокоить, даже шепчет что-то, пока его член не упирается до упора. Я начинаю рыдать, как последняя сука, остатки гордости полностью уничтожены. Что ж, он хотел увидеть мои слёзы, он их увидел. Я больше не сопротивляюсь, не толкаюсь, не брыкаюсь, просто хочу, чтобы это побыстрее закончилось, вот и всё. Я так много прошу? Думаю, нет. Дав мне время привыкнуть, он начинает двигаться: сначала медленно выходит, а потом входит на всю длину, во время первых толчков задевает простату, впервые я ему за что-то благодарен. Смириться с ситуацией стало проще. Почувствовав, что я немного расслабился, он сжимает моё бедро, вторую руку кладёт на мой член, дроча в том же ритме. Он ускоряется, до меня доносятся его стоны, смешанные с хлюпаньем смазки, фиии. Наши тела трясутся, раскачивая диван, мой член окончательно упал, и как бы я ни старался получить удовольствие, дабы заглушить боль, ничего не получается. Я стараюсь представить вместо него миленьких девушек, но в данном случае это немыслимо, тогда в голове всплывает образ Кагеямы. Хм, а что, он симпатичный, да и к девушке своей хорошо относится, думаю, с ним это было бы приятнее. Не успел я начать представлять Кагеяму, как внутри что-то взорвалось. Похоже, у этого «старпёра» давно не было секса, уж слишком быстро он кончил, если бы я так трахался, я бы вообще не трахался, в попытке избежать позора. Он выходит из меня, я чувствую, как сперма начинает струиться по ногам. Не сказав ни слова, даже не помогая встать, не спрашивая о моём самочувствии. Он выходит, пожелав приятных снов и пообещав, что впредь он будет заботиться о маме чуточку получше. Оставшись один, я начинаю комкать простыню, дав волю эмоциям. Начинаю рыдать. Меня изнасиловали по моему же согласию, меня трахнули и выбросили, как ненужную куклу. И теперь это чувство пустоты: внутреннее, моральное будет повторяться постоянно. Я омерзителен, и, будь я девушкой, всё было бы не так страшно. Наедине с собой я могу не притворяться и начинаю винить всех: отчима, мать, сестру, даже отца. Одёрнув себя, я даю сам себе пощёчину. Падаю с дивана и начинаю злорадно, истерично смеяться над собственной ничтожностью. Я это заслужил. Это моё наказание, моё проклятие, и теперь мне придётся жить с этим вечно. Продолжая всё так же истерично смеяться, я пытаюсь встать, но предательские ноги подгибаются, заставляя упасть на пол. И я начинаю ползти на четвереньках в сторону ванны, в жалкой попытке смыть весь этот позор. Думаю, я сам избрал этот путь, этот расклад событий. Наверное, подсознательно я мечтал о чём-то таком, ужасном, что смогло бы сделать из меня не преступника, а жертву-мученика. Теперь, чувствуя унижения и боль ради семьи, я смогу загладить все свои грехи, хотя… нет. Смерть не загладишь, не исправишь. Думаю, мне тоже стоит умереть.