восемнадцать тысяч дней

Плюсуй, плюсуй, плюсуй. Плюсуй все числа, которые вы уже прожили и которые вам осталось провести вместе; плюсуй все ваши общие минусы, которые складываются так идеально, и которых осталось так мало, потому что примеры скоро буду решены, как и ваши судьбы, как и все вокруг, потому что жизнь - простая сводка цифр, никому непонятных и ненужных, написанных во всяких свидетельствах и под ключицами. Умножай, умножай каждую секунду, проведенную вместе, потому что их становится все меньше с каждым днем, потому что как только солнце уплывет за горизонт, оно вернется так нескоро, и ночь такая пугающая в своем безмолвии. Отнимай каждый день, что вы проводите вместе, от чисел под ключицами, что выведены прямым и правильным почерком, отнимай каждую секунду и трясись в панике, заглядывая вечерами под воротник парня напротив, прячь свои дрожащие пальцы под длинными рукавами и никогда-никогда-никогда не озвучивай цифры вслух, потому что так кажется, что их меньше. - Тридцать, - шепчет Фил, даже его шепот срывается от иголок, которые кто-то вонзил ему в сердце, поворачивает их и поворачивает, углубляя их прямо в грудную клетку, забывая, что это вовсе не марионетка, а чертов живой человек. - Какого хуя? - так же шепчет Дэн. И оба смотрят неотрывным взглядом ранним зимним утром на ключицу шатена, под нее, вокруг нее, где угодно, кроме как на те самые злосчастные цифры, черные, втоптанные в кожу кем-то сверху, в такие кривые и противные цифры, которые сияют черными закатами на загорелой коже: т р и д ц а т ь. Фил смотрит на цифры, Фил смотрит на Дэна, Фил чувствует, как непрошеные слезы мелкими крупинками скапливаются в уголках его глаз, потому что какого черта, какого хуя, что вообще происходит и просто напросто зачем. Фил хочет выкинуть все вокруг в окно и выкинуться самому, потому что он заебался, все было так прекрасно, а теперь тридцать, эта хуева тридцать, которую никто сюда не звал и не приглашал, она может нахуй слететь с ключицы Дэна вольной птицей. Но она остается там, никуда не двигаясь и не исчезая. - Фил, - голос Дэна срывается так резко и неожиданно, и брюнет видит прыгающий страх в его глазах, который скачет от боли в голосе к руке, что запуталась в челке, и Дэн так жутко начинает бояться, что хочет стереть железной мочалкой свою кожу до крови, лишь бы не видеть этих цифр, навсегда забыть, что существует этот чертов мир, и вообще забывать и забывать все на протяжение многих дней (тридцати), он хочет плакать и сходить с ума с такой же силой, как просто хочет жить. Он кидается в объятия Фила, тонет в них, задевая руками футболку старшего, путаясь всем телом в его руках, плача, пачкая кофту своими слезами, заливаясь во весь голос, словно животное, криками заглушая любые утешительные слова брюнета, потому что, блять, какие утешительные слова, когда на ключице - тридцать, а в паспорте ебучие двадцать два. Дэн захлебывается, у Дэна начинается истерика, которая граничит с минутным сумасшествием, парень хочет разбить все окна в квартире, чтобы доказать, что он еще способен жить, поэтому какого черта он вообще не должен это делать. Надежда тонкими нитями окутывает все его тело, затягивает его шею в удушье, путает его руки, словно наручниками, но, оттягивая свитер дрожащими пальцами, Дэн все еще видит тридцать. И Дэн снова плачет. Фил не может его успокоить, потому что даже не в состоянии успокоить себя. Его руки дрожат, когда он держит парня в своих объятиях, такими же дрожащими губами он целует его волосы, щеки со следами слез, ресницы, пропитанные влагой, его чудесные глаза, которые полны немыслимого страха, но вот они оба плачут и не могут остановиться, потому что, кто же, блять, знал, что ебучее число из двух цифр может просто напросто разрушить жизнь в двадцать два и двадцать шесть. Ночь укутывала их своими песнями, которые доносились до парней сквозь открытое окно, и они оба стояли, уже успокоились, и не потому что перестало быть больно, а потому что просто закончились слезы, и ночь приносила им утешения светом звезд на улице, сияющей луной и переливами стоящих на заправке машин. - Я так люблю ночь, - шепчет Дэн, укутываясь в Фила, как в одеяло, когда оба они уже лежат на полу, на мягком ковре, таком же мягком, как полумрак в их комнате. - Я люблю тебя. Тело Дэна вздрагивает, потому что это первый раз, когда Фил говорит это вслух, говорит это совершенно на трезвую голову, когда Дэн чувствует все эмоции в голосе, которые путаются в губах, но все-таки летят к уху шатена, касаясь его легким дуновением ветра. - Я люблю тебя, - дублирует Дэн фразу Фила, говоря ее почти точно так же, но совершенно по-другому, в его голосе столько отчаяния и желания прокричать эти три слова, что он сдерживает себя, зажмуривая глаза, просто шепча дальше: - Ты самое лучшее, что случалось со мной во всем чертовом мире. Я так люблю тебя, ебучий ты Фил Лестер. Фил улыбается, чувствуя вкус слез на своих губах, и молчит, чтобы никто не увидел и не услышал его ручьев из глаз, он просто крепче сжимает парня, окутывается вокруг него лозой, прирастает к нему всей своей нежностью, на которую только способен, когда в груди зияет огромная дыра размером с человеческую голову, дыра, которая острыми зубами съедает его сердце, и бабочки в его животе теперь стали акулами, которые выгрызали все его существо изнутри, оставляя кровавые следы и оставляя самого Фила без намека на способность жить. - Куда ты хочешь завтра сходить? Тихий голос брюнета нарушает всю тишину улицы и запертой квартиры, когда звезды, кажется, светят ярче, и Фил так сильно старается не заглянуть под свитер мальчика, так старается отпугнуть злыми собаками всю надежду, но она перелезает через забор и так старательно пытается сшить огромную дыру в его груди шелковыми ниточками. - Можно я просто останусь навсегда с тобой? Пожалуйста. - Давай сходим в кафе? Ветер рывком сносит чье-то белье с веревки напротив их балкона, такой внезапный ветер, словно кто-то его резко позвал, и он летит так быстро, на всех парах, чтобы успеть в гости, чтобы успеть увидеть, срывает все на своем пути и не видит себя виноватым. - Фил, я хочу просто побыть с тобой. - Может, тогда в кино? Я слышал, там неплохой фильм идет. - Прошу тебя, я же уже сказал... - Кстати, в нашем парке неплохое представление будет, я слышал, все-таки скоро Рождество, Дэн, скоро чертово Рождество, куда мы с тобой пойдем на Рождество? Можем съездить к моим родителям, знаешь... - Фил, я никуда не пойду. Просто останемся в квартире. Навсегда. - Мартин говорил, что видел чудесную выставку в одном музе... Брюнет не успел договорить, потому что Дэн впился в него губами, впился так жадно и так нетерпеливо, как самый девственный подросток, как самый любящий человек во всем мире, нежно касаясь пальцами его щек, мягких и прекрасных щек, которыми он когда-то давно касался его лица, запутывает пальцы в черных, угольных, волосах, в волосах, которые он любил перебирать ранними летними вечерами, когда заходящее солнце касалось носа Фила, лба Фила, ресниц Фила, прядей Фила, губ Фила, в которых сейчас тонул Дэн, и так яро чувствовал соленый вкус, ощущал пухлые губы и понимал, почему ресницы брюнета такие влажные, такие тяжелые; Дэн физически ощущал, как дыры в их грудях соединяются при каждом вздохе, как неумолимо они растут, потому что каждый вдох влюбляет их друг в друга еще больше, а ведь у них совсем нет ебаного времени на это. Руки путаются, ноги давно уже переплелись на этом прохладном полу, но им обоим так все равно, потому что они целуются, они дышат друг другом и путают пальцы в жадных объятиях всеми частями тела, потому что им уже больно, потому что их сердца взрываются бомбами и не фейерверками, и бабочки давно уже умерли, потому что их съели хищники, крылья разорванными кусками плавают у них по венами, вместо крови слезы вперемешку с надеждой, которая, злая сука, не сдается. Сейчас только начало ноября, и Дэн не доживет до Рождества.