Sky is over

POV Рихарда Когда я поднимаю голову, оказывается, что Пауль давным-давно ушел. Надеюсь, я не сильно его обидел. Впрочем, что это я так взвился? И было бы из-за чего. — Из-за кого, — услужливо поправил голос второго «я». — И не притворяйся, что тебе плевать на Тилля. — С чего ты взял? — с притворным снисхождением фыркнул. — С того, что ты был готов покалечить лучшего друга, лишь бы тот не трогал твоего ненаглядного Линдеманна! — Я…не… — я запнулся и не нашел, что ответить. — Ну вот, моя теория подтверждается. Я бы посоветовал научиться понимать друг друга. А там уж как пойдет, — и внутренний голос умолк. Я еще некоторое время просидел в оцепенении. То, что я разговариваю сам с собой, не очень хорошо. В воздухе летает невидимый призрак психического заболевания. Как говорил наш старшина когда-то, лучше не зацикливаться на опасных мелочах. Поэтому я следую совету…м-м-м, второй личности и отправляюсь на поиски моего ангела-хранителя. Неплохо звучит, не правда ли? Я теперь ему должен. А долги я всегда возвращаю. Я плутаю по закоулкам коридоров, иногда заглядываю в лаборатории в надежде увидеть Пауля и извиниться за свое поведение. Когда я уже отчаиваюсь отыскать нужный поворот, спускаюсь в какой-то подвал. Крадусь на цыпочках. В конце одной из отвилок неравномерно вспыхивает свет. Я подхожу ближе. Раздается визг сварочного аппарата, и в проход летят рыжеватые искры. Деталей не разглядеть, но видно блики, что отскакивают на потолок от вытянутых и закругленных на концах заготовок. Человека в маске тоже не определишь. Необычно все это выглядит. Однако кто ж этих ученых разберет! Я иду дальше. Поднимаюсь по лестнице и понимаю, что сделал большой крюк и зашел с другой стороны. Где-то на периферии сознания колышется мысль, что я видел что-то, не предназначенное для чужих глаз. Тилль подтягивается на одной из потолочных перекладин. Мышцы перекатываются под кожей, капельки пота блестят на его груди, на лбу и над верхней губой. Мягкий прыжок — и крылатый с интересом смотрит на меня. — Привет, — говорю я, и он кивает. Я вспоминаю наш со Шнайдером разговор о том, что Тилль был в прошлом элитным солдатом. О том, что он потерял память, когда мутировал. Я спрашиваю, медленно и растягивая слова: — Ты помнишь, что было до того, как ты…обрел крылья? Он щурится, осмысливая сказанное. — Нет. Его голос низкий, грудной. Наверное, очень давно ни с кем не говорил, и голосовые связки одеревенели, — думаю я. — Хочешь снова научиться быть человеком? — мой голос слегка дрожит. Мда, выбил меня из колеи этот Бердмэн. Иронично изогнутая бровь, ухмылка, кривящая губы… согласится или нет? — Да, — он с усмешкой глядит на меня. Вот же засранец! Не упустит возможности подколоть. Но никто еще не переплюнул Рихарда Цвена Круспе в сарказме! Я, ехидно улыбаясь, произношу: — Надеюсь, ты будешь прилежным учеником. Начнем первый урок. Он хмыкает. Чувствую, будет весело. Я задаю ему разные вопросы, дабы выяснить степень амнезии. Базовые представления о языке у него сохранились. Но словарный запас практически истощился. О, забыл сказать! Он матерится настолько мастерски, что наш механик Кристиан ему в подметки не годится. Элитные войска, все-таки. Через час мы оба выдыхаемся. Тилль издает свой фирменный рык и скрывается в темном углу камеры, давая понять, что сеанс восстановления памяти закончен. Я салютую ему и ухожу с мыслью, что надо выпросить для него камеру попросторней. И посветлей. Забавно. Теперь у меня есть, чем заняться, пока мне не подыщут вертолет взамен Ходока. Никогда бы не подумал, что буду подрабатывать учителем у крылатых мутантов. Впрочем, все когда-то бывает впервые. *** На следующее утро встречаю Пауля. Он мрачен и не рискует смотреть мне в глаза. Тоже, видимо, совесть замучила. Я решаюсь подойти первым и твердо произношу: — Хайко, я был не прав. И ты тоже. Давай забудем это досадное недоразумение и будем жить в мире и согласии. Ландерс удивленно моргает и протягивает ладонь: — Да, давай. Мы обмениваемся рукопожатием. Я шепчу ему на ухо: — Есть прогресс. Он уже нехило шпрехает на немецком и английском. — В тебе умер преподаватель языков, — усмехается он и отхлебывает кофе из чашки. — По ходу, не до конца, — откусив кусочек тоста, я бросаю взгляд в окно. Снаружи солнечно и ни одного облачка. — Слушай, Пауль, а можно его выпускать хотя бы ненадолго? Захиреет ведь. И камеру бы сменить. Ландерс в раздумье морщит лоб и даже отставляет кофе в сторону, высчитывая что-то в уме. — Я попробую поговорить с начальством. Ничего не обещаю, но что-нибудь да получится. — Спасибо огромнющее! Ты всегда так меня выручаешь, — я поправляю ему галстук, и вдруг он выдает: — А почему ты так о нем печешься? Чем тебя так зацепил… Линдеманн? — взгляд Пауля становится на мгновение подозрительным, жестким. Необычные нотки проскальзывают в его голосе. — Во мне проснулся естествоиспытатель. Тебя такой ответ устроит? — ровно проговариваю я, и Хайко скучнеет. — Вполне, — он встает из-за стола и относит чашку, я вслед за ним. Наши пути расходятся. Я направляюсь к Шнайдеру — спросить, что там с моим личным транспортом. Вдруг в коридоре вырубается свет, и я, держась за стены, двигаюсь на ощупь. Стальная хватка стискивает мое горло, и я оказываюсь зажатым в углу. Горячий шепот обжигает мне ухо: — Круспе! Какого черта ты препятствуешь нашему проекту? — Ганс, если не ошибаюсь? — спокойно резюмирую я. — Я препятствую твоему садизму и всевластию. Я помню, что случилось с Кендри. Хватка на моей шее слабеет, потом усиливается, и говорить становится сложнее. — Его раны не были совместимы с жизнью. Выдавливать глаза своим подопытным — твое хобби? Горло холодит сталь. Ганс разъяренно шипит: — Ты ничего не докажешь! Если Шнайдер узнает, то я прирежу тебя и твоего мутировавшего дружка. Поверят скорее мне, человеку со стороны с объективным взглядом на вещи, чем Паулю, твоему лучшему другу и возможному сообщнику, который, кстати сказать, слишком рассеян и погружен в себя, чтобы что-то заметить. Ощущая скальпель у себя под кадыком, я умудрился сохранить остатки собственного достоинства. — Слышал о законе сохранения энергии, Ганс? Так знай, что он настигнет любого, рано или поздно, и виновный понесет заслуженное наказание, — выплюнул ему в лицо я, и он врезал мне кулаком под дых. — Не философствуй мне тут, мразь гринписовская! Мы все равно достанем твоего ангелочка, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Вот тебе, на память, — взмах — и я чувствую, как за воротник сочится моя кровь. Вспышка — загорается свет, а Ганса и след простыл. — Ублюдок, — беззлобно шепчу я и уползаю в медпункт. В итоге всю последующую неделю хожу с модной марлевой повязкой на шее. Тилль, едва завидев меня и изменение в моем образе бравого солдата, удивленно вскидывает брови. — Что произошло? — чуть картавя, интересуется он. — Да так, с одним уродом в темноте поцапался. Он был вооружен холодным оружием в виде скальпеля, а я ораторским искусством. Как видишь, я все еще дышу. — Придурок, — ворчливо говорит Линдеманн. — Не отрицаю, — усмехаюсь я. — Если бы я не был придурком, то мы бы с тобой не встретились, правда? — У тебя на все есть ответ, Герр Риша (с некоторых пор он меня так называет), — Тилль выдергивает из правого крыла белоснежное перо и вручает мне. — Но… — протестующе начинаю я. — Как талисман. Возражения не принимаются, — прерывает меня он, и я покорно прячу драгоценность во внутренний карман. — Ничего еще не вспомнил? — задаю дежурный вопрос я, и Линдеманн качает головой. У нас с ним традиция: я прихожу где-то часов в десять утра, мы долго-долго разговариваем обо всем (о, это прекрасное чувство — делить свои секреты с человеком (или не человеком), которому доверяешь), затем я достаю фотографии окрестностей, которыми увешана вся стенка (Пауль-таки добился, чтобы Тилля перевели в более пригодное для жизни место), я спрашиваю, вспомнил ли он что-нибудь. Линдеманн отвечает, что нет. Нас вполне все устраивает. Каждый чего-то не знает о другом. Мы выясняем разные подробности не по словам, а по жестам, взглядам, интонации. Как будто паззл складываешь. Подбираешь так, чтобы все грани и впадины совпадали. Иногда мы соревнуемся в сарказме. Постороннему покажется, что наши голоса сочатся ядом. На самом деле мы просто хорошо играем роли противников. Наша игра тонка и многогранна. Временами мы сами путаемся и совершаем неверные ходы. Тогда вся партия летит к чертям. Но так редко бывает. Мы осторожны. Однажды мы придумали такую штуку: продолжать фразы друг друга. Пауль видел это пару раз и поразился нашей слаженности. Потом отзывает меня в сторону и доверительно говорит: — Рихард, я, конечно, понимаю, что для тебя это просто развлечение и приятный досуг, что тебе нравится лепить новую личность из Линдеманна, но, пожалуйста, пойми: это не игрушки. Он может быть опасен, во-первых. Во-вторых, есть опасность, что он слишком сильно к тебе привяжется. — Что в этом плохого? — недоумеваю я, и Хайко шепчет: — Он не человек, Рихард. Сейчас он, быть может, им выглядит, но он зверь. Дикий зверь. И, рано или поздно, он проявит свою сущность. Прошу, не забывай об этом, — Ландерс тревожно глядит на меня. Ведь правда волнуется. — Хайко, все нормально. Я контролирую его. И себя, — прибавляю уже чуть тише. Друг вздыхает и уходит в свою берлогу, полную датчиков и разнообразных колб. Я возвращаюсь к своему ангелу. Стоп! Когда это он успел стать моим? Я неловко улыбаюсь ему и несу какой-то бред про полевые испытания, вертолеты, ночь и таинственную миссию, возложенную на меня предками. Тилль сосредоточенно выслушивает все это минут десять, потом кладет указательный палец на мои губы, намекая, что пора бы заткнуться. — Ты чем-то обеспокоен. И пытаешься это скрыть, превысив порог двести слов в минуту. Рассказывай, — он скрещивает руки на груди, давая понять, что не отвяжется, пока не выяснит правду. — Э-э-э, ну, долго объяснять, — увиливаю от прямого ответа. А еще это вообще нежелательно объяснять. — Я никуда не тороплюсь, — он вытаскивает у меня из нагрудного кармана сигарету, выпускает на миг когти, чиркает одним о другой, извлекая искру, и затягивается, задымляя всю камеру. Даже не камеру, а палату. Ибо стены сверкают белизной, в углу такая же белая койка и тумбочка. Мы сидим за столом, друг напротив друга. Не спрячешься. Я делаю глубокий вдох. Выдох. — Они боятся, что ты меня покалечишь. Они все еще считают тебя диким. Опасным. И не хотят, чтобы я с тобой… — Со мной что? — Тилль внешне абсолютно спокоен, но в его глазах вспыхивает странный огонек. Я и не заметил, как мы встали. Я ниже Тилля. Он смотрит на меня сверху вниз. Я нервно сглатываю. Мне становится немного страшно. Линдеманн возвышается надо мной как скала. Чувствую, как подрагивают коленки. Черт, черт, черт! — …сближался, — заканчиваю фразу. — Вот как. Интересно. Хотелось бы узнать твое мнение по этому поводу, — он подходит ближе. На один шаг. В воздухе как будто коротит электричество. Немного темнеет. Или мне кажется? В горле пересохло. На губах застыла глупая улыбка. Я не нахожу нужных слов. — Я думаю, они ошибаются, — наконец выдавливаю из себя я, и Тилль улыбается. Как-то непривычно. По-другому, чем обычно. Меня одновременно пугает и заводит эта новая деталь в его облике. Так, Рихард, ты сам-то понял, что сказал…подумал?! Нет, не может этого быть! Я не мог влюбиться в Тилля! Или…мог? Пока я тону в своих мыслях, Линдеманн времени не теряет. Я внезапно понимаю, что вжат в стену его мощным телом. Я чувствую жар его дыхания на своей шее. Господи боже, что происходит? Он жадно впивается в мои губы, царапая их зубами, кусая. Линдеманн сдирает с меня рубашку, не щадя пуговиц. Новая ведь рубашка, — мелькает мысль. — Как неаккуратно, герр Линдеманн! Бля, Рихард, тебя тут как бы поиметь собираются, а ты о шмотках печешься! Его широкие ладони проходятся по моему телу, то и дело останавливаясь на сосках, сминая их. Когда он припал к одному из них губами, к горлу подступил комок. Еб вашу мать, неужели мне это нравится?! Ведь мне снилось подобное уже много раз. Так что же я застыл бревном, не в силах ни поддаться ласкам, ни прекратить их? — Тилль, хватит! Остановись, умоляю! Я…не могу так! С трудом выпутавшись из крепких, весьма крепких объятий Линдеманна, я срываюсь с места и бегу прочь, не помня себя. Мне нужен Пауль. Даже не так. Он жизненно необходим мне! Я влетаю в его кабинет, потный, красный, потрепанный и в разорванной в клочья рубашке, и плюхаюсь на стул. Перевожу дыхание под недоуменно-вопросительное молчание друга. Спустя несколько минут, я говорю более-менее уверенно: — Пауль, дай мне договор, я подпишу. Ландерс все еще пребывает в ступоре от моего внешнего вида, потому не отвечает. — Быстро, я сказал! — кричу от нетерпения и ужаса. До чего докатился… Он судорожно достает из ящика лист бумаги и кладет на стол. Я хватаю ручку и ставлю свою подпись везде — даже где не надо. Затем прошу у Хайко одолжить мне пиджак, чтобы дойти нормально до номера. Тот накидывает мне его на плечи и открывает рот, намереваясь что-то спросить. Я опережаю его и хрипло молвлю: — Никаких вопросов, Хайко. Пожалуйста. Он отступает, пораженный моим тяжелым взглядом. Я мельком смотрю в зеркало. Да уж, видок у меня тот еще. На голове воронье гнездо, сведенные судорогой пальцы стискивают края пиджака, лицо бледное как мел, ноги дрожат. — Я побежал, — зачем-то сообщаю я и, оскальзываясь на поворотах, двигаюсь в сторону своей комнаты. Там хватаю первые попавшиеся брюки с футболкой и дезертирую в душевую.