Sky is over

POV Тилля Я до сих пор слышу эхо от шагов Рихарда. Твою мать, что я натворил! Он теперь, скорее всего, не вернется. Я потерял контроль. Вот в чем дело. Позволил вырваться наружу той темной части моей души, которую я обычно запираю на задворках сознания. Я не должен был касаться Рихарда без прямого его на то разрешения. Таким образом, я только оттолкнул его еще дальше от меня. Я будто голову потерял. Все как в тумане. Если бы можно было повернуть время вспять… Но нет, это не в моих силах. Остается только надеяться, что он придет еще хотя бы раз. Докуриваю брошенную ранее сигарету до фильтра. Глупо вышло. Очень глупо. Надо же было так облажаться! Но я готов поклясться всеми святыми, что в один момент он даже поддался на мои ужасные действия! Снова шаги в коридоре. Другие — тяжелые, неспешные, — не такие, как у моего герра. Двое выходят из-за поворота. Это Пауль и его напарник — Ганс, кажется. Он подозрительно ухмыляется. Так и лучится превосходством. У Пауля вид скорее смущенный и извиняющийся. Он достает из нагрудного кармана шприц. Святый боже, опять эти чертовы исследования! Когда мне протирают спиртом сгиб локтя, я морщусь от резкого запаха. В этот раз игла длиннее, и укол куда болезненнее. Руку как будто обжигает огнем. Он распространяется по венам подобно лаве. Я чувствую слабость во всем теле, и уже через минуту не могу пошевелиться. Ганс делает кому-то знак, и появляются санитары с каталкой. Меня осеняет. Вот оно, возмездие! За необдуманные решения. Везут куда-то, переговариваясь между собой. Этих терминов я не знаю, но выхватываю общий смысл фраз. Меня ждет операция. Какая именно, не понятно. Но один из них отчетливо произносит «крылья» и злорадно смотрит на меня. Липкий холодный страх отхватывает с ног до головы. Если бы я мог, то попытался бы вырваться. Но я парализован. Тем не менее, когда Ганс тыкает иглой в мою ступню, я ощущаю это в три раза сильнее, чем обычно. — Что вы со мной сделаете? — слабо вопрошаю я заплетающимся, распухшим языком. — Улучшим. Отаппгрейдим, как говорили когда-то геймеры, — сообщает Ганс, поглядывая на часы. — А прелесть того препарата, что мы тебе ввели, в том, что он обездвиживает, но не уменьшает чувствительность, а увеличивает ее. Вообще, поразительно, что твой…м-м-м, опекун согласился на это. Рассказывают, что он прибежал к герру Ландерсу в совершенно расстроенных чувствах. — И совершенно разорванной рубашке, — вклинивается один из ассистентов. Он склоняется низко-низко надо мной и шипит на ухо, обдавая запахом лука: — Ты к этому случайно не причастен, а? — Заткнись! — обрывает его Пауль. — Это личное дело герра Круспе, уяснил? Медбрат злобно зыркает на Ландерса, но отходит. Я еле слышно шепчу «спасибо» и закрываю глаза. Неизвестность так утомляет и держит в постоянном напряжении. Когда ты уже не можешь терпеть, то начинаешь молить, чтобы тебя пристрелили. Конечно же, этого не случается. Но вот мы достигаем пункта назначения. Меня стаскивают с каталки и волокут к огромному подобию креста. Но, видимо, стигматов мне ждать не придется. Они затягивают ремнями мои щиколотки, запястья и шею. Крылья неприятно тянет. Как неудобно. Я вишу под потолком, беспомощный и жалкий. И тщетно пытаюсь отодвинуться, когда они подкатывают столик с инструментами. Пауль и Ганс надевают перчатки. Последний берет скальпель и подходит ко мне со спины. От предстоящей боли мой пульс ускоряется, и кровь стучит в висках как набат. Чувствую жжение у самого основания правого крыла. И голос Ганса: — Давай сюда шестнадцатый номер. А потом боль пронзает каждую клеточку моего тела. Я выгибаюсь в своих путах и надсадно хриплю. Что-то холодное и острое вгоняют в мою плоть. — Следующий номер. Чуть дальше. Мне кажется, будто все мои кости трескаются и превращаются в пыль. Но нет. Это всего лишь одна. Основательно раздробленная. — Четырнадцатый, — монотонно вещает мой мучитель. Я теряю связь с реальностью. Все плывет. Лицо Пауля, стоящего неподалеку, искажается. Чернота в пустых глазницах, впалые и изъеденные оспой щеки, острые клыки, сверкающие в широкой улыбке. И шепот, похожий на тот, из моих снов. Мне чудится, будто я сам тоже преображаюсь. Я вижу себя как бы со стороны: из глаз льется ослепительный свет, посиневшие губы крепко сжаты, крылья постепенно истончаются и исчезают, оставляя кровавые тени на стене. Над головой неровно мерцает золотистое облако. На груди алый символ: дерево, раскинувшее свои ветви. Самые длинные из них тянутся на плечи, шею, к глазам, в которых лопаются сосуды, окрашивая белки в бордовый цвет. Ганс представляется мне горбуном, длинноруким, юрким. Взгляд его полностью черных, без зрачка, глаз повергает в тоску. Своими непропорционально вытянутыми крючковатыми пальцами он вшивает в мои крылья что-то блестящее в свете ламп операционной. Тут резкий рывок возвращает меня в мое тело. — Одно готово. Подвози запчасти для второго. Скрип колес тележки, шелест бумаги и новая боль. Меня ждут мои личные девять кругов ада. Выдержу ли? Если я умру сейчас, что маловероятно, то мучения прекратятся. Но тогда я не увижу Рихарда и не смогу попросить у него прощения. Нет уж, я пойду до конца. Холод. Что-то рвет мои мышцы. Я даже слышу их треск. Вдруг посреди подвала вспыхивает яркая, режущая глаза вспышка. От нее веет жаром, неземным, заставляющим кипеть кровь в жилах. Я решаюсь взглянуть и вижу Солнце. Оно постоянно видоизменяется, колышется, взрывается тот тут, то там, и опаляет меня. Я слышу свой крик. Мое тело горит. А сердце больше всего. Кажется, будто лечу с небесных сфер куда-то вниз, сброшенный властной рукой. За мной остается след из перьев. Внизу бесчисленные толпы ловят их и пожирают, давясь пухом. Раззявленные алчные рты, протянутые к небу искривленные руки — вот что я вижу. Они же сожрут меня живьем, — мелькает мысль. Из-за моей мнимой благодати, которую я утратил, оступившись и поддавшись низменным желаниям. — Вам это не поможет! — кричу я. — Я больше не ангел! Я всего лишь жалкая оболочка, потерявшая божественную составляющую! Они лишь становятся плотнее и ждут. Толпа не понимает бессмысленности своих действий. Они не понимают, что падший ангел не исцелит их. Ощутимый толчок. Снова операционная. На столике остается одно…перо? Пауль протягивает его Гансу, тот прорезает еще одно отверстие в моем левом крыле и вставляет туда железную деталь. Я на несколько секунд перестаю дышать. Потом Ганс подходит ко мне и говорит: — Ну вот, ангелок, теперь ты стал совершеннее. И я роняю голову на грудь, сдаваясь и скрываясь в блаженной бессознательной тьме небытия. *** POV Рихарда Я стаскиваю с себя джинсы вместе с бельем, и они отправляются вслед за остатками рубашки. Почти забегаю в кабинку, судорожно поворачиваю краны. Жду, пока вода станет из ледяной комнатной температуры, подкручиваю краник с красной меткой. Горячие потоки текут по моему телу, смывая пот и весь этот день. Я отчаянно тру кожу мочалкой, пытаясь соскрести свой стыд. У меня чуть не случился секс. С Тиллем. С Тиллем, нахуй! Впрочем, сейчас, когда прошло достаточное количество времени, я уже не уверен, что не хотел этого. Я вообще ни в чем не уверен. Но одно я знаю точно: я его предал. Второй раз. Отдал его на растерзание в экспериментальный центр. Дебила кусок. Если он умрет, я этого себе никогда не прощу. Ну, а если выживет… что ж, тогда я скажу ему все. — Что именно? — спрашивает вновь проснувшийся внутренний голос. Ехиден, как всегда. — Видимо, то, что я его все-таки… — Ничего ты ему не скажешь. Тряпка ты, самая натуральная. Причем невероятно трусливая и стукаческая тряпка. — Ну извини уж, я был морально не готов признать сиюминутно, что, во-первых, я гей, во-вторых, что Тилль мне нравится. — Нравится, значит. Я бы выразился по-другому. Ты влюблен в него по самые уши. Чуть что — бежишь к нему. Даже во снах не хочешь с ним расставаться. И, надо сказать, сны эти ни хрена не целомудренны! Так что же ты позорно сбежал, бросив его на произвол судьбы, а? — Я испугался. — Чего? Можешь мне объяснить? Я отрицательно качаю головой. — То-то и оно. Потому поднимай свой великолепный зад с пола (я и не заметил, как оказался сидящим в углу и сжимающим свои колени) и иди на поиски герра Линдеманна. Пошел, пошел! Однако помогают эти разговоры с самим собой. Я поднимаюсь, мельком вытираюсь, натягиваю одежду на влажное еще тело и, оскальзываясь, бреду в надежде найти Хайко и отговорить его. Но слишком поздно. Пауль встречается мне около входа в крыло с лабораториями. Он выглядит усталым и подавленным. На его руках медицинские перчатки, на них — кровь. — Пауль, надеюсь, ты еще не провел это? — спрашиваю я и охреневаю. Ибо Ландерс поднимает на меня обесцвеченные глаза и отвечает: — Рихард, мы только что закончили. Мне очень жаль, — он слабо хлопает меня по плечу и уходит, прихрамывая. Я бросаюсь к той двери, из которой он только что вышел. Сначала я ничего не вижу, потом прохожу дальше и остолбеневаю. Посреди палаты возвышается крест. У его подножья засыхают лужи крови. Жуткие картины возникают в моей голове. — Господи, что они с тобой сотворили! — у меня подкашиваются ноги, и я оседаю на пол. Слышится странный натужный звук, и откуда-то из темноты Ганс с трудом выкатывает каталку, на которой лежит преданный и любимый мною человек. Ангел, если быть точным. Его крылья чуть свешиваются с края. Белоснежные ранее перья покраснели и слиплись. Между ними тускло блестят железные пластины. Кровь скатывается по ним идеальными горошинами и капает на пол. Кап-кап-кап. И остается алый ручеек, обозначающий путь жертвы и мучителя. Ганс останавливается, чтобы запалить сигарету, и замечает меня. — Что, пришел полюбоваться на результат наших трудов? Впечатляет, не правда ли? Чуть позже увидим, что получилось. А пока вали отсюда. Это частная территория, — говорит Ганс и везет каталку дальше. Я поднимаюсь на дрожащие ноги и ковыляю вслед за ним. Мне так хочется взять Тилля за руку и ощутить его пульс. Услышать его дыхание. Но нет. Сейчас не выйдет. При этом не должно быть свидетелей. Особенно таких, как Ганс. Я гляжу на его заросший торчащей во все стороны щетиной подбородок и представляю, как провожу ножом от уха до уха, оставляя ему кровавую улыбку. Я убью его. Обязательно. Но позже. А пока пусть он курит и не подозревает о дамокловом мече над своей головой. Который сам, кстати говоря, и подвесил. А оборву тонкий конский волос я.