Зачарованное ложе

«Нельзя сказать, чтобы Динь была такая уж плохая. Вернее сказать так: в этот момент Динь была вся насквозь плохая. Все дело в том, что феи такие маленькие, что в них помещается только одно чувство — либо злое, либо доброе. Они могут изменяться. Но только изменяться им приходится целиком.» Дж. Барри. Питер Пэн

***

       — Владыка, — эльф в доспехе, преклонивший колено перед троном своего правителя, не смел поднять взгляд, — с заходом солнца принц не вернулся из леса.        Сидящий на троне мужчина лишь небрежно отмахнулся. Он ожидал чего-то подобного и ничуть не удивился. Всё шло как и было задумано. Владыка лесных эльфов испытывал небывалый прилив азарта, ему не терпелось узнать, прав он в своей догадке или нет.       Надо лишь немного обождать.        Впервые, за бесконечно долгое время ожидание вдруг стало подобно пытке, и только осознание собственной значимости и величия, не позволяли остроухому лорду сорваться с места и опрометью броситься в свои покои.

***

      Приходить в себя после того, как я, оступившись, скатилась в небольшой овражек, было неприятно. А ещё я была не уверенна, что оступилась сама, потому что перед падением, отчетливо помнила толчок в спину, словно некто подло пихнул меня, посодействовав полёту по песчаной насыпи.       Открыть глаза получилось только с третьей попытки. Из-за окружающего меня мрака я поначалу даже не поняла, что действительно открыла их. Только когда пару минут спустя среди различных оттенков чёрного и серого стали видны смазанные силуэты деревьев, мне удалось уверовать в то, что зрение мне пока ещё не отказало. Под боком было мягко и сыро. Голова раскалывалась, как после развесёлой ночной гулянки (видать, падая, я нехило обо что-то приложилась), в левом виске, судя по тупой ноющей боли, засела стрела. Испуганно ощупав виски и затылок, но не обнаружив там ничего лишнего, я облегченно вздохнула.       Влажный мох под щекой ощутимо попахивал гнильцой, неплохо справляясь с ролью ватки, пропитанной нашатырём, помогая прийти в себя как можно быстрее (от такого аромата и мёртвый из могилы встал бы). Приподнявшись на руках, я отползла в сторону и, привалившись спиной к поваленному дереву, бездумно огляделась. Пейзаж вокруг не поменялся ни на йоту. Во рту чувствовался мерзкий металлический привкус, на зубах поскрипывал песок.       С отвращением сплюнув, я оперлась о ствол и кое-как поднялась на ноги — те, как ни странно, слушались, хотя общее впечатление было заторможенное, как при попытке идти под водой. Без особого энтузиазма пошевелив всеми конечностями и, убедившись, что они на месте, я медленно, как зомби, пошла вперёд. Всё равно куда, лишь бы идти. Понимания и осознания того, что я делаю, не было.       Узкая тропа, светлой полосой резко выделявшаяся на фоне тёмной, высокой травы, петляла, как пьяный матрос по палубе во время шторма, изгибаясь под немыслимыми углами, обходя деревья и взбираясь на невысокие пригорки, протискиваясь меж плотно переплётшимися кустами и ветвями. Двигаться приходилось медленно и аккуратно, видимость вокруг была, в лучшем случае, на пару-тройку шагов, а под мягкой подошвой сапог шуршал песок, перемешанный с мелкими камушками, сухой листвой и прочим сором.        Если раньше лес казался просто мрачным и тёмным, то теперь чудилось, что ещё и опасным. Как живой, разумный организм он несчётным количеством глаз следил за нежданным ночным визитёром, заставляя ежесекундно вздрагивать. Тревога, нарастающая по большой дуге в грудной клетке, причиняла физически ощутимое неудобство, вибрируя туго натянутой верёвкой, готовой в любой момент лопнуть. Ногам не терпелось припуститься наперегонки, и удерживало меня от этого глупого поступка только понимание того, что данная местность мне не знакома и впереди наверняка ещё достаточно завалов из сухих сломанных ветвей, поворотов, колдобин и прочих сопутствующих неудобств. И закончить свой век или сломать ногу, споткнувшись, во время побега от неизвестности, очень не хотелось.        «Это была одна из самых ужасных минут в его жизни» — написал Толкин, когда описывал то, как бедный Бэггинс заблудился в лесу, потеряв своих спутников. Помнится, в тот момент маленький хоббит мечтал о том, как он, сидя в своём родном доме, будет наворачивать за троих яичницу с ветчиной и гренки с маслом. Я же, оказавшись в аналогичной ситуации, невесть почему вспомнила не о своём родном доме, не о вечно полупустом холодильнике, не о любимом диване, не о горячей ванне, что было бы логично, о нет! Мои мысли, невесть с чего, настырно зациклились на необъятном, мягком ложе Владыки Трандуила, с прохладными шелковыми простынями, где, по моему мнению, сейчас было бы очень славно оказаться. Морально я даже была готова поделиться уютными метрами с напыщенным хозяином постели, лишь бы тёмный лес прямо сейчас пропал и оказался всего лишь страшным сном.       Неимоверно занятая своими красочными мечтаниями, в которых Владыка лесных эльфов вообще переехал спать на половичок, я вошла во что-то… мягкое, и, надо признать, довольно приятное на ощупь. Сдав назад, я попыталась счистить с себя липкую, тёмную субстанцию, но, не преуспев, подняла взгляд, чтобы поглядеть, куда меня занесло…       Тёмный лес огласил громкий, пронзительный вопль. Где-то в чаще взвыли-откликнулись волки. Стоящий в проделанной мной в простыне-паутине дыре лупоглазый паук размером с быка, испуганно сдал назад. Я бы не удивилась, если бы его снесло звуковой волной.        Когда воздух в лёгких закончился, а необходимость орать в полный голос нет, я развернулась и без колебаний рванула в ту сторону, откуда имела несчастье прийти, вынужденно замолчав, поскольку орать и бежать было очень неудобно. Стоит заметить, что особой спортивной подготовкой я никогда не отличалась — в школе старательно прогуливала физическую культуру, в институте ежемесячно (с лёгкой руки друга-медика) болела всем подряд, а, закончив оный и устроившись на работу, я приобрела с рук поддержанную «Волгу», после чего в конец обленилась и даже в магазин перестала ходить пешком. Видимо, боги сочли это подходящим моментом, чтобы покарать меня за лень, потому что скорость моего триумфального забега после чересчур быстрого старта упала уже через полминуты, а ещё через секунд тридцать в боку противно кольнуло. Влажный воздух, ворвавшись в легкие, выходил с болью.       Паук, видимо впервые столкнувшийся с таким голосистым и резвым поздним ужином, дал мне минут пять форы, после чего, опомнившись, бросился следом, не делая различий между землёй и ветвями, подбадривая себя въедливым, пробирающим до самых печёнок шипением, которое, как ни странно, таинственным образом прибавляло мне скорости.       Совершив затяжной прыжок, чудовищное членистоногое тяжело приземлилось на землю в паре метров от меня, а липкое нечто, напоминающее добротную верёвку, споро обхватило-захлестнуло мои колени. Взмахнув руками, как подстреленная птица крыльями, я плашмя рухнула вперёд, гулко столкнувшись лбом с Матерью - Сырой Землёй. Судя по глухому звуку, раздавшемуся при этом, я была безнадёжна. Тонкие, покрытые коротким жестким ворсом лапы паука совершили странное круговое движение, будто существо держало в руках удочку, и я, к своему ужасу, почувствовала, как ещё одна верёвка-нить паутины прикрепилась ко мне куда-то в район спины. А потом моё тело медленно поползло обратно к пауку… само.        Перевернувшись на спину, я наскоро обследовала свои колени и обнаружила, что здешние пауки плетут весьма прочную паутину, которую разорвать руками не так-то и просто. Глянув на приближающееся чудовище и испытав небывалый прилив бодрости при виде щёлкающих жвал, я, поддавшись нахлынувшему желанию жить, вцепилась в тонкую, чахлую елочку, высотой от силы в метр, мимо которой меня как раз протаскивали.       Ёлочка заскрипела, опасно кренясь к земле, в ладони неприятно впилась шипасто-шершавая кора, а на голову посыпались сухие иглы. Паук досадливо щёлкнул челюстью, а я лихорадочно соображала, что могу противопоставить здоровенному представителю членистоногих. Годных мыслей в голове не наблюдалось, на ум приходило всё что угодно, начиная от популярной лет пять назад в Интернете песни «Ослик, суслик, паукан…на-на-на» и заканчивая старой-старой рекламой спрея от насекомых «Раптор», а ещё была крамольная мыслишка, что тут одного баллончика не хватило бы…       К моменту, как мы с пауком вновь оказались лицом к морде, мне так и не удалось придумать ничего толкового, поэтому я решила использовать уже проверенный способ. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я громко заорала. Паук замешкался, за что тут же получил ногами по физиономии. Работая локтями и коленями, я бодрым червячком попыталась уползти в сторону. Вышло так себе. Тяжелая лапа опустилась на спину, придавив меня к земле. На шею упало несколько капель тягучей, липкой слюны. Вжавшись лицом в мох, я внезапно осознала, что это, скорее всего, конец.       Всё. Дальше уже ничего не будет.       Обычно, когда кто-то оказывается в подобной ситуации, авторы пишут, что вся жизнь промелькнула у него перед глазами, сердце оборвалось и ухнуло, сжавшись от горя, а несчастный обречённый сокрушается о том, как он молод и сколько всего не успел сделать… Нет. Ничего подобного. Находясь на грани, я не убивалась по своей загубленной жизни, это кажется вообще последнее, что пришло мне в голову. Я была занята совершенно иным. Я упоённо богохульствовала, перебирая в голове все самые страшные ругательства, которые когда-либо слышала, направляя их в адрес всех известных мне богов, не делая различий между добром и злом. В моём понимании, виноваты были все без исключения. А ещё я страстно мечтала об автомате Калашникова, потому что мне казалось, что именно это оружие сейчас решило бы все мои проблемы. И не важно, что ничего страшнее ножа и вилки я в этой жизни в руках не держала.       Паук заворачивал меня в паутину, слой за слоем, как излишне заботливая мать своё дитя в пелёнки. Я, покорно смирившись с участью паучьего корма, мрачно выдумывала способы, как можно было бы усечь этого гада, если бы я была не собой, а кем-нибудь очень крутым. Вроде Супермена или Бэтмена, хотя лучше всего было бы быть чем-то вроде Халка, хотя с моей «удачей» лучше быть поместью Халка и Дэдпула, чтобы наверняка.        Мелодичный перезвон, будто кто-то звонит в маленький колокольчик, гармонично и странно вплёлся в окружающую зловещую тишину, нарушавшуюся только скрипом-пощелкиванием паучьих челюстей. Я заинтриговано приподняла голову и…        … нахлынувшие чужие желания и эмоции сдавили тело коконом плотнее опутывающей меня паутины, вихрясь в голове обрывками мыслей, эхом отзываясь куда-то в желудок — «лес… должна… сделай… страшно… один… опутывают… слушай… услышь…»        Невидимый перезвон настойчиво, требовательно ввинчивался в уши, искажая и вытесняя все остальные звуки вокруг. Волнообразно меняющаяся по силе, но не по тональности трель, как шуруп ввинчивалась в мозг. В ушах свербило с такой силой, что казалось ещё немного и из них хлынет кровь. Звук раскалённым оловом тёк в уши, причиняя боль. Слова мольбы, просьбы прекратить это срывались с губ, растворяясь в бесконечном потоке чужого сознания. Вдоль спины, по позвоночнику, струилось нечто тёплое, согревающее, сходящееся меж лопаток и там начинающее нагреваться, пока не стало горячо и больно, словно под кожей тлели угли.       Маленькая искорка голубоватого света, возникшая из пустоты, разгоралась всё ярче и ярче, подрагивая прозрачными лучами, будто фея тонкими крыльями, своим сиянием отпугивая мрак и паука, который, отпустив свою добычу, злобно шипел и пятился.       — Ov’a lat? (Кто ты?) — тихо, едва шевеля губами, прошептала я, собственный голос звучал чуждо и жалко. Паук злобно приплясывал вокруг светлой черты, припадая к земле, как резвящийся щенок, разве что не тявкал.       Сияние крылатого огонька ослабло, по чётко очерченным, туманным крыльям струились-мерцали голубоватые искорки-разряды. Мелодичная трель, как ответ на вопрос прорезала тишину.       — Vora lat yek’ uzum khvandir? (Чего ты хочешь от меня?) – Новый вопрос так же остался без ответа, а может я просто не смогла его разобрать, щурясь из-за излишне яркого свечения собеседника (и собеседника-ли?), в то время как в ушах ломило так, будто туда ожесточённо задувал ледяной ветер. Я прикрыла глаза, надеясь слегка облегчить свою предсмертную агонию. В том, что это именно она, я не сомневалась. У меня в голове всё сложилось очень логично: огромный паук, свет во тьме, звон колокольчиков и адские муки.       Нестерпимо белый свет залил всё пространство вокруг, паук в ужасе заметался вдоль насыпи, а я ускользающим во тьму краешком сознания увидела, как странный свет, смазавшись и трепеща прозрачными крыльями, нырнул вниз, как рыбка в водную гладь, пройдя сквозь мою грудь.

***

      Первое что я ощутила, когда зрение и целостность восприятия вновь соизволили вернуться ко мне, прекратив дробить окружающий мир на мириады светящихся частиц, окутывающих меня тёплым, ласковым светом, так это невероятную тяжесть, словно меня придавило увесистой надгробной плитой.       — А-а-а-а!!! – легко поддавшись панике, припомнив предшествующие сему события и захлёбываясь криком, я затрепыхалась в воображаемой могиле, пытаясь спихнуть неожиданно мягкий и податливый камень в сторону. И тут… надгробие зашевелилось и начало подниматься самостоятельно. На лицо хлынул шелковистый песок, но дышать, как ни странно, стало куда легче.       — Ну-с, с возвращением, — бархатным голосом ехидно произнесла «надгробная плита» с очень знакомой надменной интонацией.       Прижав руки к груди, как мумия фараона, я рискнула открыть один глаз. Печально знакомый Владыка эльфов нависал надо мной со зловещей полуулыбкой на устах, как карающий ангел, прекрасный и очень недовольный моей прижизненной антиобщественной деятельностью по работе в питейном заведении. Длинные волосы бледно-золотистым пологом свисали по обе стороны лица, не оставляя выбора куда смотреть. Впрочем, скользнуть взглядом чуть дальше, дабы обнаружить, что эльф против обычая не целиком наг, а целомудренно прикрыл самое главное тонкими бриджами, мне ничто не помешало. Помедлив, я открыла второй глаз:       — Что Вы сказали?       — С возвращением, — невозмутимо повторил эльф, цинично разглядывая мою чумазую физиономию, на которой медленно, но верно проступало озарение.       — Вы! — Первичный испуг и недоумение по поводу происходящего отступали, вместе с пониманием в груди поднялась волна праведного раздражения и обиды. – Это всё Вы!       — Это всё я, — спокойно согласился Трандуил, плавно отодвигаясь в сторону, светлые пряди мазанули по щёкам, оставив после себя едва различимый аромат терпкого вина и мяты. Эльфийский Владыка отодвинулся на край постели, опустив ноги на пол, бесстрашно повернувшись ко мне спиной. Очень опрометчивый поступок с его стороны.       — Зачем?! Зачем так?! – Я поднялась на колени и, ползком преодолевая разделявшее нас расстояние(с костюма на простыни осыпались еловые иголки и песок), негодующе уставилась в затылок эльфа, очень надеясь, что мне удастся прожечь там дыру. Чуда не случилось, а гнев, дойдя на нужной кондиции, требовал выхода в мир. — Да как Вы… но… да, за что?! Нет, не так! Почему?! Да чёрт с ним, с «почему»! О-о-о-о, я сейчас просто…        Так и не сумев справиться с нахлынувшими эмоциями, я замахнулась, сжав ладонь в кулак, а в следующий миг ласточкой вылетела с кровати. Эльф, не оглядываясь, легко увернулся от неуклюжей атаки на его спину, а меня по инерции понесло дальше. И без того измотанному, ноющему от боли и усталости каждой клеточкой телу удар об пол пришёлся не по душе. Упрямо поднявшись на ноги, я занесла руку для повторной попытки. Остроухий, сидящий на краю постели, не шелохнулся, лишь в последний момент, невозмутимо изловив мою руку в пяди от своего лица и неприятно сжав, медленно поднялся, возвысившись надо мной.       Я тяжело дыша, гневно смотрела на него, хмурясь пуще прежнего. Во взгляде Владыки смешивались неприкрытая насмешка, равнодушие и, оттого ещё более обидное и не понятное мне, понимание. Так победитель смотрит на своего менее удачливого конкурента. На глаза впервые за эту ненормальную, страшную ночь навернулись запоздалые слёзы страха и жалости к себе, беззвучно заскользив по щекам. Впервые я испытывала настолько острое чувство собственной беспомощности, бесполезности и ненужности. Впервые мной завладело настолько безграничное отчаянье. Впервые я испытывала настолько бессильную ярость. Впервые я осознала, насколько же всё в этой сказке на самом деле плохо.       Поединок взглядов разбила отворившаяся без всякого стука и предупреждения дверь.       — Отец, я… — Леголас замер на пороге, тревога и растерянность, с которыми он ворвался в покои Владыки, на его лице уступили место удивлению, он ошеломлённо перевёл взгляд с Трандуила на меня, не в силах поверить своим глазам и выдохнул, — Руэвен…        Бесцеремонно вырвав свою руку из пальцев опешившего Владыки, я, гордо расправив плечи, насколько мне позволила ситуация, и поморщившись от боли в лопатках, тяжёлой поступью направилась к выходу, но поравнявшись с Зеленолистом, остановилась…       …Пощёчина звонким эхом отозвалась в просторном помещении, звук отскочил от стен и осыпался на пол сушеным горохом. Владыка за моей спиной прерывисто выдохнул, словно удар получил всё-таки он. Леголас не шевельнулся. Даже не вздрогнул. Лишь понуро опустил голову, когда я, поняв, что произошло, неспешно сжала всё ещё занесенную, ноющую после удара ладонь, недоверчиво глядя на проступающий красный след на его коже, не веря, что попала.        Прикрыв глаза, я сделала шаг в сторону и покинула покои Владыки, сопровождаемая лишь гробовой тишиной.

***

      Владыка лесных эльфов заложил руки за спину и спокойно обернулся к сыну, в серых глазах легко угадывался вопрос «почему», но вслух прозвучали совсем иные слова:       — Что ты видел в лесу? – «Я знаю почему. Это твой выбор, получить пощёчину от смертной девчонки».        — Я устал, отец, — юный эльф упрямо покачал головой — «я заслужил», — не сейчас.       Развернувшись на пятках, Леголас решительным шагом покинул покои Владыки.       Трандуил опустился в кресло, потемневшим, задумчивым взглядом скользя по стоящей на столе хрустальной вазе с цветами. Немного не так… должна была окончиться эта ночь.       Совсем не так.       Но… видимо придётся скорректировать свои планы и… своё поведение. Хотя, возможно, об этом стоило бы подумать чуть раньше.

***

       Стражи подле королевской опочивальни не было. Леголас покачал головой — отец действительно учёл всё. Даже стражей отослал, чтобы они не услышали ничего лишнего этой ночью у его покоев. «Отведи её в лес и там оставь. Если во всём виноваты некие чары, то она вновь вернётся во дворец. Если же нет, и это всё же чья-то шпионка или наёмница, то её судьба не в наших руках, а бесславный конец будет достоин её деяний.». «Отведи» и «оставь». И никакого «возвращайся сразу же», чем юный эльф и воспользовался, как лазейкой в приказе, оставшись, чтобы проследить за девушкой. Теперь же пришло запоздалое осознание того, что это была намеренная оговорка. Отец ждал, что его приказ поймут и выполнят по-своему. Вернее не так: он ждал, что его поймут и выполнят в точности так, как он рассчитывал.       Зеленолист пристукнул кулаком по ладони, коря себя за недальновидность, и приостановился, коснувшись кончиками пальцев щеки. Куда же она теперь пойдёт? Она ведь совсем не знает дворцовых переходов.       Впрочем, искать смертную долго не пришлось. Она обнаружилась на смотровой площадке за следующим же поворотом. Девушка стояла, облокотившись на витые каменные перила, к нему спиной и, опустив голову, смотрела вниз. Эльф бесшумно, как это умеют только эльфы, приблизился и замер, не дойдя нескольких шагов. Руэвен держала спину неестественно прямо, расправив плечи. Тонкие, как у ребёнка, пальцы сжимали поручень с такой силой, что костяшки побелели. Зеленолист решительно сделал ещё один шаг вперёд:       — Собираешься прыгнуть? Если да, то лучше тебе подняться на несколько ярусов вверх.       Шутка повисла в воздухе среди светлячков-огоньков, тусклым светом освещающих площадку. Девушка, вздрогнув, опустила голову ещё ниже и зажмурилась. Ну чего тебе стоило увернуться? Чего стоило пройти мимо? Ничего. Твои жалость и участие сейчас так не к месту…или всё же… к месту?       — Не дождётесь, — сдавленно пробурчала Руэвен, вынужденно отказываясь от желания прыгнуть вниз, хотя всего пару минут назад оно казалось очень заманчивым. Не потому что она так стремилась расстаться с жизнью, а потому что остроухим пришлось бы отмывать пол от малопривлекательных останков человеческого тела.       Эльф сделал ещё несколько шагов, протягивая руку вперёд, но повторно окликать девушку, не потребовалась. Развернувшись, она порывисто всхлипнула и, не поднимая головы, уткнулась в терпко пахнущую лесом ткань его камзола. Хрупкие плечи вздрагивали в такт беззвучным и оттого ещё более жутким, искренним слезам. Зеленолист неуверенно, сомневаясь в правильности жеста, поднял руки и ободряюще сжал.       — Прости меня, — вновь подал голос остроухий принц, когда она прекратила вздрагивать в его руках, и тишину нарушило недовольное шмыганье носом, — я не мог ослушаться.       Тишина.       — Я понимаю, — Зеленолист попытался отстраниться, подозревая, что заслужить прощения одними словами ему не удастся, но девушка, вцепившись в пояс, удержала его. Эльф, удивленно разведя руками, осмотрел безэмоциональную макушку, пытаясь угадать, что у неё на уме. Макушка безмолвствовала.       — Он ведь был не один, — наконец произнесла Руэвен, самостоятельно отодвинувшись от него и утирая мокрые щеки, подняла на него заплаканные усталые глаза, — паук был не один?       — Нет, — ответил эльф, — не один.        Повисла тяжёлая, как грозовая туча, пауза.       — Знаешь, а твоему отцу сегодня будет на диво неудобно спать, как принцессе на горошине, только это будет король на песке и еловых иглах, — грустно усмехнувшись, произнесла Руэвен, глядя на эльфа, — хотя коварства в нём, конечно, как в мачехе Белоснежки. Отвести в лес, бросить там на произвол судьбы, вот же жук… навозный… в павлиньих перьях.       Леголас удивлённо приподнял брови, глядя на девушку и пытаясь понять, зачем она это сказала, а затем робко, как солнышко, выглядывающее из-за тучи, улыбнулся:       — Коварная мачеха Белоснежки?       — Она самая, дивная, знаешь ли, история, — как ни в чём не бывало продолжила смертная. Зеленолист понял, что он если и не прощён до конца, то, по крайней мере, допущен на испытательный срок, просто смелости сказать ему об этом, ей не хватает, или не считает нужным озвучивать подобное, — если покажешь где я живу, я её тебе расскажу.       Эльф с улыбкой покачал головой, галантно предложив спутнице руку, которую она приняла без каких-либо сомнений.       — Ну, слушай. Однажды ясным зимнем днём, одна Королева, сидя подле окна, вышивала и, уж так случилось, что уколола палец, мало ли, до крови и, увидев алые капли на белом-белом снегу, она подумала…

***

      Владыке эльфов не спалось. Его мучило неясное, смутно знакомое, но непонятное чувство, будто он сделал что-то не так. Скорее всего, этим чувством была совесть, которой гордость не позволяла признавать ошибки. А может во всём виноват был сор на его постели, который он стряхивал уже несколько раз, но тот будто не переводился или же нарочно залезал обратно к нему в постель, не давая уснуть? Кто знает.       Поднявшись с ложа, он без особой цели прошёлся по покоям взад-вперёд, глотнул вина, но желанного облечения это не принесло, напротив, на душе стало тяжелее. Немного поразмыслив, Трандуил облачился в свои величественные одежды и, проведя рукой по волосам, смахивая налёт последних сомнений, покинул опочивальню.       Владыка шёл по дворцу подобно незаметной тени или призраку прошлого, легко ускользая от взглядов стражи, что надсадно зевая в кулаки, мечтала о том, чтобы рассвет наступал поскорее. Сливаясь с полумраком коридоров и переходов, он, наконец, остановился на небольшой смотровой площадке, увитой диковинным вьюном, и, немного помедлив, тихо отворил украшенную резьбой дверь.       В предрассветном сумраке комната выглядела на редкость заброшенной, будто здесь очень давно никто не жил. Разобранная постель, без одеяла, подушек и простыней, совершенно пустой стол, пустое трюмо, открытое окно и… ни единой живой души. Из-за двери, ведущей в комнату для омовений, пробивался слабый свет. Владыка потянул на себя ручку двери и исподволь заглянул в помещение. Комната слабо освещалась горящим за ширмой пламенем, обогнув которую, Трандуил обнаружил нечто, от чего у него глаза удивлённо округлились, а рот непроизвольно приоткрылся.        За ширмой, где, как нам известно, располагался очаг с котлом для подогрева воды, подле разведённого в том очаге огня, спиной к эльфу сидела смертная, завернутая в простыню. И сидела она не просто на полу, а в некотором подобии гнезда, сооружённом из двух одеял (в одном из которых Владыка опознал то, которое она уволокла из его покоев) и четырёх подушек. На белоснежной ткани отчётливо виднелась клякса, а вокруг в беспорядке лежали исписанные незнакомыми символами листы бумаги. На трёх стульях, стоящих сбоку от очага, были развешены вещи, судя по стекающей с них воде, недавно выстиранные и плохо отжатые. Знакомый ночной горшок стоял тут же, наполненный водой. Брови Трандуила приподнялись ещё выше. Девушка, до сих пор не заметившая его присутствия, в неудобной позе, согнувшись крючком и странно переплетя ноги, что-то увлечённо строчила на бумаге, упираясь локтями в пол.       Не удержавшись от соблазна, Владыка лесных эльфов, наклонившись, поднял один из листов и пробежался взглядом по кривым, прыгающим то вверх, то вниз, как штормовые волны, строчкам. Увы, ни одного знакомого символа или слова ему обнаружить не удалось. Положив лист обратно, и приняв более величественную и подобающую его статусу позу, Трандуил тихонько кашлянул, привлекая к себе внимание.        — Ты чего так пугаешь, вроде же спать ушёл, нет? — вздрогнув от неожиданности и поставив кляксу, Руэвен обернулась с насмешливой улыбкой, которая, впрочем, при виде гостя моментально угасла, — а, это Вы, — и отвернулась обратно.       Трандуил несколько минут терпеливо разглядывал спину дерзкой смертной, пытаясь решить, как же было бы вернее поступить, и, придя к вынужденному согласию с самим собой, что это не его подданная, а значит можно ей, в этот раз, спустить с рук такое поведение, повторно кашлянул.       — Вы больной что ли? – не оборачиваясь, поинтересовалась смертная, откладывая в сторону очередной исписанный лист и пододвигая к себе новый; рука замерла над бумагой, девушка сообразила как прозвучала её фраза и поспешила исправиться: — Болеете, в смысле? Кашель – первый признак простуды.       — Нет, не болею, — сдержанно отозвался Владыка эльфов, мысленно прикидывая, присесть на один из стульев-сушилок или всё же не стоит. Вновь повисла неловкая тишина. Трандуил попытался припомнить, зачем он сюда вообще пришёл, но память не торопилась его выручать, а смертная, в свою очередь, задавалась тем же вопросом, только в более грубой и простой форме «а чего он сюда припёрся и встал у меня над душой?»       — Вы ведь сюда не извиняться пришли, да? – произнесла Руэвен, решительно отодвигая от себя лист, на котором написала от силы пару слов. — Тогда зачем? В очередной раз посветить своим величием и богоподобием?       — Разве я должен за что-то извиняться? – привычно высокомерно ответил Владыка, но осекся, вспомнив, что разговор он планировал вести в несколько ином тоне. — Но за комплимент спасибо.       Смертная развернулась к нему и пытливо, дотошно стала разглядывать, будто впервые увидела. Эльфийский Владыка тоже посмотрел, в ответ, но ничего сверхъестественного не увидел: те же острые, резкие черты лица, непослушные, топорщившееся во все стороны волосы, тёмные круги вокруг усталых глаз и… припухшие, покрасневшие веки.       — Ты гневаешься, я могу понять твои чувства, но…       — Нет, — перебила его девушка, покачав головой и горько усмехнувшись, — я как фея, такая маленькая, что во мне помещается только одно чувство. И я не злюсь. Уже. Если Вам это, конечно, интересно.        Трандуил молчал, внимательно разглядывая смертную, а затем, вздохнув, как человек, принявший тяжёлое решение, неожиданно опустился, усевшись на край гнезда, сооруженного из одеял. Длиннополое серое одеяние, посверкивающее в свете очага, будто покрытое инеем, красивым полукругом улеглось на деревянный пол.       — Маленькая как фея? Эльф? Но ведь мы, эльфы, высоки, и эмоций и чувств в нас помещается великое множество, — Трандуил позволил себе тень улыбки, глядя на то, как удивленно вытянулось лицо смертной. Судя по этому выражению, упавшая с неба в котёл звезда вызвала бы у неё меньшее изумление, чем присевший на пол Владыка Лесных эльфов.       — Там, откуда я родом, есть теория, что феи и эльфы это совсем разные создания, хоть изначально принято считать, что одно и тоже, — Руэвен отодвинулась чуть в сторону, собирая разбросанные по «гнезду» листы в стопку.       — И чем же феи отличаются от эльфов?       — Ну-у-у, — потянула смертная, недоверчиво поглядывая из под чёлки на остроухого, — они маленькие, едва ли больше, ну, хотя бы, вашего указательного пальца. У них есть крылья, которые светятся в темноте и при полёте, а ещё им известен секрет волшебной пыльцы, которая позволяет летать. Говорят они тихо-тихо, и поэтому человеческое ухо не способно различить слова, и воспринимает их речь как тихий нежный звон колокольчика.       — И где можно встретить сих дивных созданий?       — Вторая справа от самой яркой звезды звезда и оттуда до самого рассвета, — привычно процитировала-переиначила на свой лад девушка.       — И куда же я тогда попаду? – лукаво усмехнувшись, вопросил Владыка, облокачиваясь на отставленную в сторону руку.       — На остров, которого нет и не было никогда и ни на одной карте, сотворенного из детских надежд и фантазий — серьёзно ответила смертная, — Вы попадёте в Небыляндию, или Неверлэнд, на несуществующую, но реальную землю, где живут сказки всех миров. И феи. А ещё потерянные мальчишки.       —Потерянные мальчишки? Кто они?       — Вам действительно интересно? – девушка решительно, с тихим хлопком отложила в сторону стопку исписанной бумаги и воинственно скрестила руки на груди, — или это какое-то очередное проявление вашего нездорового чувства юмора вкупе с изощрённой изобретательностью?       — Я пришёл сюда чтобы услышать историю, — нашёлся с ответом Трандуил, прозвучало излишне повелительно, хоть эльф и старался вести себя иначе, чем обычно.       — Ну-у-у-у, ла-а-а-дно-о-о-о, — потянула смертная, словно бы размышляя, а стоит ли вообще с ним разговаривать, — чтобы понять, кто такие потерянный мальчишки, нам придётся углубиться в историю одного единственного мальчика, который как-то раз во время прогулки с няней догадался выпасть из своей колясочки. Но история эта не только про него и началась она не совсем с него… а с девочки, которая, как и любой ребёнок, совершенно точно знала, что однажды ей придётся повзрослеть…       История была до безобразного простой, но доброй и очень наивной. Иногда в ней проскальзывали незнакомые слова и словосочетания, такие как «банк», «растущие акции», «быстро падающий процент» или «будильник», но смертная терпеливо отвечала на вопросы, не раздражаясь по пустякам и даже будто забавляясь тому, что великий Эльфийский Владыка может чего-то не знать. Она так беззаботно рассказывала эту историю, улыбаясь в особо любимых местах, мимикой и руками пытаясь передать то, о чём шла речь. Так увлечённо пачкая руки в чернилах рисовала картинки, чтобы наглядно продемонстрировать ему какой-нибудь эпизод, что эльф, несмотря на всю свою важность и серьёзность, спустя какое-то время, поддавшись волшебству сказки, ощутил себя беззаботным эльфийским мальчишкой. Который совершенно искренне, вместе со смертной и призрачными детьми, гулявшими во сне по Неверлэнду, хлопал в ладоши, когда огонёк феи Динь, выпившей отравленную микстуру вместо Питера, угасал. Ведь он уже знал, что феи умирают только тогда, когда в них прекращают верить и ему совсем не хотелось, чтобы такой милый персонаж не дожил до конца истории. Он даже почувствовал лёгкую горечь, когда услышал, что Венди не смогла сдержать своего обещания, данного Питеру, и повзрослела, из-за вечно юный мальчишка так расстроился, что горько-горько расплакался. Ведь он вернулся, чтобы снова забрать её с собой и назвать «своей мамой» или «своей старушкой» в зависимости от того, в какую игру они бы стали играть и кого бы изображали.       Но вот история закончилась на странной безрадостной ноте, разбив большую часть волшебства сказки, оставив после себя лишь эйфорию и лёгкую обиду, потому что всё окончилось так, как должно было. Эльфийский Владыка затруднялся даже самому себе ответить на вопрос, счастливый у этой истории финал или всё-таки печальный… он точно знал только одно — такой финал был правильным. Как бы сильно слушателям не хотелось, чтобы девочка и мальчик вечно жили вместе, не старея, на чудесном острове Небыляндии.

***

      Я не помню, в какой момент уснула, но точно помню, что до этого я рассказывала Владыке Лихолесья историю авторства небезызвестного Джеймса Барри, про нежно любимого мной Питера Пена. Потом мы вроде как повздорили из-за того, что Трандуил, похвалив историю в свойственной ему высокомерной манере, заметил, что Питер далеко не так прост, как рассказано в истории, потому что нельзя жить вечно и вести себя как мальчишка, особенно если ты предводитель целого лагеря потеряшек. На что я возразила, что можно.       По сути, наш спор очень напоминал войну за песочницу в детском саду. Аргументировано разговора хватило ровно на минуту, последующие десять мы перебрасывались двумя самыми мощными своими аргументами — «можно-нельзя». Притом Трандуил, чтобы предать веса своим словам, даже с пола поднялся и выпрямился во весь рост. С одной стороны, его можно было понять: правитель всегда возвышается над подданными и всегда прав, но со мной этот номер не прошёл. Потому что, поднявшись с пола следом за ним и обнаружив, что в лучшем случае я могу конкурировать только с его солнечным сплетением и грудной клеткой, не растерявшись, я встала на стул, вследствие чего оказалась с ним на одном уровне. Ну, может почти, но я проигрывала самую малость, честно!        Ох, точно, я же ещё стул в итоге сломала, когда попыталась отстоять свою точку зрения в прямом смысле слова, упрямо топнув ногой. То ли стул изначально был плохенько сделан, то ли днище оказалось слишком ветхим, но оно, не выдержав такого накала страстей, эффектно проломилось. Владыка попытался поймать меня за шкирку, но, увы, на мне был не камзол, где можно было схватить за ворот. Громко помянув чёрта, я грохнулась на пол, на обломки злосчастного стула, а Трандуил, внимательно изучив оставшуюся в его руках простыню, которую я использовала вместо постиранной одёжки, подозрительно пофыркивая, что было очень похоже на тщательно сдерживаемый смех, не глядя вниз, аккуратно укрыл меня ею, как труп в морге. После минутного замешательства, хохотали мы уже оба, причём в голос.       — Нет, — покачал головой Трандуил, когда я, завязав простыню на груди узлом, стала собирать обломки стула, — ты не лазутчик, не убийца и не шпион. Толку с такого… наёмника? Хотя определенные задатки есть.       — Это какие? – радостно просияла я, слабо представляя, где меня тут можно похвалить, но по привычке надеясь на лучшее.       — Заговорить противника до смерти али извести смехом — своеобразный, сомнительный, но всё же, пожалуй, талант, — ответил Владыка до безобразия благостным взглядом, развалившись в моём гнезде, наблюдая за тем, как я закидываю остатки стула в очаг.       Но это было вчера. Точнее сегодня очень ранним утром. А какой нынче день? Или хотя бы отрезок времени?! Господи, проще открыть глаза и посмотреть, но как не хочется-то-о-о-о…       Перекатившись с бока на спину, не открывая глаз, я морской звездой разлеглась в своём гнезде и только тут осознала, что лежу на неком пригорке, причём поясница находится на возвышенности, а ноги и голова уровнем пониже. Озадаченно раскинув руки, я добросовестно ощупала пригорок по обе стороны. Правой рукой я нащупала нечто волосатое, что нехило меня озадачило, а левой нечто округлое и упругое. Повернув голову влево, я открыла глаза и узрела чью-то задницу, обтянутую тёмно-зелёными, почти чёрными штанишками. Не до конца проснувшийся разум одобрительно хмыкнул, а ладонь чисто автоматически ещё разок огладила чью-то аппетитную пятую точку.       — Да-а-а, не жалуюсь, — самодовольно раздалось с другой стороны, и задница была моментально опознана как венценосная, что перевело меня в вертикальное положение быстрее, чем если бы я обнаружила, что сплю в обнимку с удавом.       — Вы тут, там, сям, зачем… как?!        Эльф лежал поперёк импровизированного лежака на животе, уткнувшись лицом в подушки, с неприлично высоко задранным камзолом, обычно длинным, до пят, который я, судя по его пожёванному виду, использовала вместо одеяла, пока изволила потчивать верхом на «Его Величестве».        Первичный шок перешёл в тихий ужас. Что же он со мной сотворит после такого злостного покушения на филейную часть правителя лесных эльфов? Наверняка упечёт в темницу и уморит голодом. Или пуще того, запрёт где-нибудь на кухне с мешком картошки, дабы не повадно было… стоп, это же Эльфийский Владыка, а не мой дед, не будет никакой картошки.       Пока я, хватаясь за сердце, придумывала тысячу и один способ наказать грязную извращенку в моём лице, эльф перекатился на спину, потянулся и, открыв глаза, тут же их закрыл.       «Видимо решил, что ему снится страшный сон!» — подумала я, всё ещё находясь в состоянии умеренной паники, и попыталась тихонько встать (и слинять), но, наступив на край простыни, рухнула на колени, вцепившись в тонкую ткань, которая попыталась упасть на пол вперёд меня.       Владыка открыл глаза, оглядел живописную композицию, и непреклонно скрестил руки на груди. Я испытала острое желание провалиться сквозь пол, подозревая, что сейчас мне озвучат приговор. И он озвучил:       — Как это произошло?       — Что именно?       — Я не помню, как уснул.       — Я тоже, — радостно встрепенулась я, поняв, что казнь откладывается на неопределённый срок, но под холодным взглядом собеседника моментально скисла, — правда не помню.       — Хорошо, — поразмыслив кивнул Трандуил и, поднявшись с пола, отряхнул и одёрнул свой костюм — качественно помятая ткань никак не отреагировала на попытки Владыки облагородить свой облик, впрочем, было у меня подозрение, что на этом эльфе даже грязные лохмотья смотрелись бы как вынужденный каприз моды, — одевайся.       — Прямо при вас? — судя по его очередному взгляду, вопроса глупее я задать не могла, а впрочем… — А зачем?       — Ты желала знать, как и чем живут эльфы, и, поразмыслив, я решил, что никто лучше Правителя не сможет тебе этого показать.       Я поражённо разинула рот. Тон остался прежний, надменно-ледяной, придавливающий своим превосходством как упавший сверху шкаф, но что-то неуловимо поменялось. И в этом чём-то чувствовалась какая-то неискренность и фальшь. Владыка эльфов, усмехнувшись, лёгким щелчком по подбородку заставил меня обиженно захлопнуть варежку. Я пытливо уставилась на него, пытаясь вложить в этот взгляд всё своё сомнение и недоверие по поводу его высказывания. Эльф ответил мне настолько безукоризненно честным, кристально невинным вопросительным взглядом, безмолвно вопрошая «что-то не так?», что я окончательно уверилась в том, что дело нечисто. Трандуил, сообразив, что я ему не верю, укоризненно покачал головой, видимо в попытке пристыдить меня, но не преуспел. Я, тщательно скопировав его прямую осанку, скрестила руки на груди и скептически хмыкнула.       — В любом случае, к моменту, как я вернусь за тобой, лучше тебе быть одетой и готовой к прогулке верхом.       — Верхом? – заранее заготовленные возражения, что я недостойна такого сопровождения и чести, мигом вылетели у меня из головы.        Все мы в детстве, прежде чем определиться с окончательной профессией своей мечты (которая редко в итоге совпадает с действительностью), перебираем, целую кучу вариантов, начиная от дворника (потому что можно на метле летать) и заканчивая космонавтом (потому что можно на ракете летать). Я же, как-то прокатившись в парке на лошадке, которую под уздцы вела хмурая, неулыбчивая девушка, загорелась желанием стать жокеем. Политика моего деда в отношении любого увлечения внучки (не взирая на возрастные рамки) легко сводилась к одной единственной фразе «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не бухало». А потому он, честно выслушав план семилетней девочки на жизнь, уместившийся в ёмкое «я буду великим конеездником», начал подготовку будущего «конеездника», для начала накупив кучу сопутствующей литературы. Спустя некоторое время мы поехали на ипподром. Пока дедушка беседовал с предполагаемым учителем, дитя уныло слонялось подле конюшни, тоскливо принюхивалось и с интересом косилось на стоящего подле пони. А потом дитя, задавшись вопросом «а как выглядит поняшная попа», додумалось заглянуть милой карликовой лошадке под хвост, приподняв оный. Животное, не выдержав такого морального потрясения, наподдав задом, засветило несмышленой девочке в лоб копытом, раз и навсегда разбив детскую мечту стать жокеем – на моей памяти, это был первый раз, когда дед в чем-то мне отказал. Спустя некоторое время, я увлеклась чем-то ещё, но с тех пор каждый раз видя лошадь или катаясь на ней (обычно в парке и под присмотром), мозг мой непроизвольно отключался. Возможно, сказывался достопамятный удар в лоб, но прекратить окружать поездку верхом на лошади таинственным романтическим ореолом, непонятным уже даже мне, я не могла.        — Да, верхом, — подтвердил Владыка, не осознавая, что только что получил меня со всеми потрохами за возможность прокатиться на лошадке. За такое я даже была готова забыть про его игру в злобную мачеху, выгоняющую несчастную падчерицу в лес.       — А как скоро?       — После утренней трапезы, — немного подумав, ответил эльф, обходя всё ещё витающую где-то в облаках на белоснежном пони меня и берясь за ручку двери, — я велю кому-нибудь подать тебе завтрак.       — Зачем кому-нибудь? – удивилась я, — а как же… о-о-й… Вильвариондир и Куэллеон?       — Почему именно они? – вскинул брови Владыка Лихолесья и я поняла, что про вчерашние дружеские посиделки со стражей, он ни сном, ни духом.       — Ну, они такие…       — Какие?       — Милые? – неуверенно отозвалась я.       — Милые? – дотошно уточнил Трандуил.       — Да вообще без разницы, кто принесёт еду, — как можно беззаботней отмахнулась я, — хоть Король под горой, лишь бы съедобно было.       — Хм, хорошо, — хмыкнул Владыка эльфов, во взгляде его промелькнуло нечто расчетливо заинтересованное, — как скажешь.       — Как скажу, — сдержанно кивнула я, — «я буду кататься верхом!» — радостно вопил мой внутренний голос, восторженно хлопая в ладоши и ни капли не смущаясь того, что ездить верхом самостоятельно я, в общем-то, не умела.       — У тебя удивительно дурная манера пытаться оставить последнее слово за собой, — произнёс Трандуил, по-прежнену особо не торопясь покидать мою комнату.       — А Вы, собственно, разве не тем же занимаетесь? – не осталась я в долгу и тут же посоветовала: — Главное вовремя выскочить за дверь, тогда есть шанс, что я не успею ничего сказать.       Он молча развернулся и вышел. И, прежде чем я успела протянуть руку к висящей на спинке стула рубашке, услышала повелительное:       — Я вернусь позже, будь готова.        Дверь в комнату захлопнулась. Я ехидно усмехнулась, непроизвольно закатив глаза. Ну да, это мне важно за собой последнее слово оставить. Именно так.