Семнадцать

Так Муза, легкой друг Мечты, К пределам Азии летала И для венка себе срывала Кавказа дикие цветы. Ее пленял наряд суровый Племен, возросших на войне, И часто в сей одежде новой Волшебница являлась мне; Вокруг аулов опустелых Одна бродила по скалам, И к песням дев осиротелых Она прислушивалась там; Любила бранные станицы, Тревоги смелых казаков, Курганы, тихие гробницы, И шум, и ржанье табунов. Богиня песен и рассказа, Воспоминания полна, Быть может, повторит она Преданья грозного Кавказа; Расскажет повесть дальних стран, Мстислава древний поединок, Измены, гибель россиян На лоне мстительных грузинок; И воспою тот славный час, Когда, почуя бой кровавый, На негодующий Кавказ Подъялся наш орел двуглавый; Когда на Тереке седом Впервые грянул битвы гром И грохот русских барабанов…

I.

Новороссийск, Геленджик, Туапсе, Лазаревское, Сочи, Адлер и еще не меньше пары десятков других крепостей, фортов и портов, со временем исчезнувших с карт или растворившихся среди этих молодых городов… Все они — части Черноморской береговой линии, созданной Россией с 1831 по 1854 года на землях, которая она получила от Турции по условиям Адрианопольского мирного договора. Вот только, оказалось, что край этот на самом деле был не подвластен ни Богу, ни Аллаху, ни черту, ни иблису, ни турецкому султану. А потому договор турки подписывали, не без злорадства предвкушая отличное зрелище от встречи русских с местными горцами, которых они и англичане всячески поддерживали до самой развязки этой «человеческой траги-Комедии» — делая все, чтобы земли западного Кавказа обратились для России не достоянием, а обжигающим углем в руке. И они таким углем стали. Даже просто проложить здесь сухопутную дорогу оказалось делом невозможным — точнее, слишком затратным и длительным, как с точки зрения безопасности, так и из-за сложности инженерной задачи. Потому было принято решение создать сначала цепь из приморских крепостей, которые позволяли бы и удерживать за собой берег, постепенно беря под контроль все большие его участки, и мешали бы черкесам поддерживать связь с турками. Одной из таких крепостей стал основанный в апреле 1838 года небольшой форт Александрия — будущий Сочи. Жизнь и служба в нем, как и в других фортах Линии, по праву считалась делом неблагодарным — весьма тяжелым и опасным — за что даже общий срок ее был сокращен и для солдат, и для офицеров. Ведь к «солнцу, морю и воде» прилагалась полная оторванность от привычного мира в крохотной, наспех и скверно построенной крепости, снабжаемой только по морю, неизбежные из-за этого перебои с поставками, а также болезни, порой подкашивающие весь гарнизон. И столь же неизбежные нападения со стороны горцев, отчего любой выход за пределы форта становился смертельно опасной вылазкой. Из-за них и вечной нехватки подкрепления и припасов России никак не удавалось продвинуться дальше прибрежной полосы, но, разумеется, даже в таких невыгодных для империи условиях раздробленные горные племена не могли всерьез надеяться изгнать ее со своей земли. Самое мощное их выступление, случившееся на второй год после основания Александрии и закончившееся гибелью гарнизонов нескольких крепостей и тысячными жертвами среди самих горцев — было вызвано не освободительной борьбой, а разразившимся тем летом в горах сильнейшим голодом, отчего молодым черкесам стало все равно, как умирать. От русской пули было быстрее. А в случае удачи — в погребах русского форта ждали запасы провианта. Но, конечно же, зыбкое это равновесие, эта причудливая совместная жизнь, в которой неизвестно кто кого больше держал в блокаде — то ли русские крепости горцев, то ли горцы — русские крепости, состояла не только из войны. Как оно всегда и бывает.

II.

POV Сочи Наверное, это история из тех, что были и будут всегда. По крайней мере до тех пор, пока кровь в наших и людских жилах красного цвета. Ведь красна она от железа. Были в этой истории и высокие упрямые горы, и подтачивающее их бескрайнее море, и катящееся над горами и над морем расплавленное солнце, и ветер, несущий за собой распаренный запах диких трав и соленые брызги. Были и огромные корабли под белой громадой парусов, однажды весной пришедшие к завоеванным, но еще непокоренным берегам, усыпанным редкими селениями да грудами древних развалин. И бой при сходе на сушу, и возведенные прямо под обстрелом крепостицы, которые с той самой поры здешние пестроязычные народы будут год за годом безуспешно пытаться сбросить в море. А те с упорством цветов, занесенных на неласковый горный склон, будут цепляться за свою жизнь. И, конечно, были в этой истории мужчина и женщина — слишком разные, чтобы быть счастливыми вместе. А еще стайка детей — на первый взгляд мало чем отличавшихся от десятков других, что рождались с этой стороны Кавказских гор. Разве что слишком светлыми глазами и неуловимой мягкостью, размытостью, эдакой «родниковостью» лиц. Одним словом — любой из вас с легкостью вспомнит не один десяток фильмов или романов, как две капли воды похожих на эту историю. И неважно, произошла она сто или десять раз по сто лет назад, и где были те горы и то море, и откуда явились те мужчина и женщина. Во всяком случае — это неважно, если ты не один из их детей… От тех первых шестнадцати лет в моей памяти не осталось почти ничего. Редкие воспоминания иногда вспыхивают разрозненными осколками, пестрыми, как ракушки на берегу. Вот какой-то богатый, нарядный праздник или меновая покупка в безымянном ауле, вот смотр гарнизона в небольшой тесной крепости. Вот прогулки по колено в воде, шуршащая под ногами галька… Приходящие и уходящие корабли, на которые нас никогда не брали — точнее, не пускала мать. Нечастые отцовские подарки — всякие безделушки, назначения которых я порой и не понимала, кукла, зеркальце — которые у меня частенько пытались отобрать другие, человеческие дети. Но рука у меня тоже была отцовская — что в нее попадало, то отнять можно было только с пальцами. Хоть и девчонка, но драться я умела не хуже любого из братьев. Неудивительно, наверное, что нас не слишком любили. Впрочем, для того, чтобы возиться у моря, бросая гальку в набегающие волны или собирая ракушки и кораллы, или с визгом бегать среди нагромождений камней и затянутых в пеструю зелень курганов, нам вполне хватало друг друга. А по вечерам остывающие горы негромко и тихо пели, словно успокаивая уходившее солнце, обещая дождаться его. Люди этой музыки не слышали, для нас же она была колыбельной — тем более ценной, что мать нас ей баловала нечасто. Наверное, это к лучшему — то, что я так мало помню. По тому, что я читала в архивах и слышала от оставшихся горцев — любой придет к выводу, что это было не самое лучшее время. Не то, которым можно гордиться. Причем, обеим сторонам. Когда на одном клочке суши сходятся упорная, но уже уставшая, надломленная империя, и гордые, но живущие на грани нищеты племена, не чурающиеся порой просить милостыню или продавать родных детей в те самые русские крепости, которые сами же на днях осаждали — такое едва ли может закончиться чем-то хорошим. Как мы жили, где мы жили? На каких правах — во всех этих аулах и крохотных крепостицах, где все знали друг друга в лицо? Возможно, люди тогда относились к этому проще? Хотя едва ли — глядя на ожоги или порезы, порой обезображивающие лицо и руки то одного, то другого братца. Мне везло чуть больше. Единственный из всей нашей компании, кто жил с отцом — Коля, Новороссийск — время от времени навещал нас, привозил гостинцы, новую одежку и всякую мелочь, и всякий раз ужасался нашему виду. Сам он был одет не так уж и наряднее нашего, но всегда в чистое и без заплат — да и выглядел взрослее, почти подростком. Наша же одежда быстро превращалась в живописные грязные лохмотья, и мать никогда не спешила ее чинить, лишь на здешние праздники переодевала в чистую, пошитую на здешний же лад. С другой стороны, она никогда нас за нее не бранила, и не запрещала никаких игр, даже опасных. Одним словом, росли мы, как дикая трава на склоне горы. Отец, вырвавшийся сюда не чаще пары раз за все эти годы — а потому казавшийся чем-то чудным и чужим, как морская даль и бездна, от которой можно было ожидать всего, чего угодно — тоже вздыхал при встрече, пытался оттереть мне лицо каким-то особым куском ткани, пригладить вечно растрепанные и торчащие в стороны косицы, и жаловался, что я похожа на бабу Ягу. А я удивлялась его огорчению — что плохого в том, что я похожа на его маму? Что же до матери нашей… Не знаю. Совсем не помню ее. Для меня она осталась прикосновением ветра, запахом, тенью. Не темной и тревожной, а той, что ищешь в раскаленный полдень — пусть она никогда не любила ни одного из нас. Мы знали это, не понимали причин, но не смели на нее обижаться. Даже мыслей таких не возникало. Не помнит никто. Лишь у тех, кто был переселен на равнину, осталась легенда о некоей прекрасной деве, райской гурии, похищенной с неба злым духом, за что тот был сражен небесным огнем, а дева счастливо прожила здесь бессчетное число человеческих лет. Но после прихода в этот край христиан она укрылась высоко в горах, где создала себе ложе из золота, бирюзы и иных драгоценных камней, и, улегшись на нем, обратилась в каменную статую. И с тех пор любой смельчак, кто осмелится подняться в горы так же высоко и найдет эту пещеру — тот тоже вмиг окаменеет, стоит ему только войти под ее своды… Спрашивать про нее у отца и их отношения я не решилась. Пока и здесь не стало слишком поздно. Хотя какие там еще могли быть «отношения»? Всё и так ясно. Когда повзрослеешь… Впрочем, вам ведь интересно только то, что случилось в 1854?

III.

Знаете, в детстве времени нет. Оно замкнуто в круг и неисчерпаемо. А потом вдруг наступает момент, когда всё меняется. Время становится стрелой, причем, уже выпущенной из лука. Не поймаешь и не развернешь. На самом деле моя маленькая вечность закончилась не в пятьдесят четвертом, а на полтора года раньше — просто узнала я об этом «задним числом». Уже полгода к нам и в горы приезжали люди, говорившие на других языках, языках совсем чужих для этих краев. Мать иногда не спала по несколько дней, но несчастной себя при этом не чувствовала. А раз была счастлива она — то были счастливы и мы. Нам даже показалось, что мама стала относиться к нам иначе. Что она простила нас — за то, что мы существуем. Теперь я знаю, что это была скорее жалость — из тех, что возникает к смертельно больным. Она знала, что мы обречены. И что даже не ей самой придется лишить нас жизни. Поэтому весной пятьдесят третьего, она, наконец, разрешила нам уплыть вместе с отцом, чтобы своими глазами увидеть, что скрывает море.

IV.

Вам когда-нибудь доводилось долго сидеть на чердаке или в чулане, разглядывая окружающих через узкую щель или замочную скважину? А потом дверца вдруг распахивалась, и на вас обрушивался разом целый мир? Тогда вы можете понять, что испытали я и мои братья, путешествуя с отцом по другим его южным городам. Хотя нет — не можете. Мы-то ведь даже не представляли, что находилось по другую сторону замочной скважины. Это… это невозможно описать словами. Это можно только пережить. Мы и раньше догадывались, что отец — «большой человек», даже среди таких как мы. Но одно дело об этом слышать, изо дня в день видя лишь маленькую крепость, люди в которой жили едва ли богаче, чем черкесы, а другое — воочию увидеть эти бесконечные дали, у которых границ не было — один лишь горизонт. В те дни папа стал для нас богом… И я бы лично покусала того, кто вылез бы с откровениями, что в «своем кругу», концерте великих держав, он играет не первую скрипку. Сначала попробуйте попасть в этот круг! Только вдоль побережья растянулись сотни поселений и десятки городов — и некоторые из них были просто невероятно, неправдоподобно огромными! А парадные набережные с их словно кремовыми и воздушными лестницами, колоннами, фонтанами и дворцами в зеленой раме причудливо подстриженных деревьев? А музыка оркестров, звучавшая прямо на площадях в воскресные и праздничные дни? А сам дух молодых южнорусских городов — и деловитый, и праздный одновременно… Помню Одессу-жемчужину — молодую, чопорно-капризную. Ох, какой она мне показалась красивой! Совершенной! Идеальной! Как мне хотелось вырасти и стать такой же как она! И люди, люди… Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч! Всех возрастов, в самых разных одеждах и с самыми невероятными, порой, обычаями. Матросы, торговцы, студенты и простые горожане, селяне, солдаты, господа и дамы в странных после привычных сае, но тоже очень красивых платьях — с такими неохватными юбками… Они важно, как те же корабли, проплывали мимо под кружевными зонтиками, и кильватерным следом за ними тянулся аромат духов. От избытка впечатлений мы часто засыпали на ходу, на бегу, на каких-то важных встречах и приемах, куда отец иногда брал нас с собой. И никому из нас не виделось ничего странного в этих встречах, как не ощущали мы тревоги, повисшей над этими городами и снедающей самого отца. И уж тем более не чуяли мы никакой беды над своими головами. Ведь впервые в жизни мы не чувствовали себя чужими…

V.

Был ранний март и прохладный вечер. Поэтому в сад нас не пустили, и братья играли в солдатиков где-то в одном из залов большой квартиры, отведенной отцу на время его пребывания в Севастополе. А сам он — официально служащий тогда каким-то крупным чиновником военного министерства — весь день провел в кабинете за бумагами, отвлекшись лишь на чашку кофе и на распоряжение по приезду штаб-офицера Григория Ивановича Таврина сразу же провести того сюда. Отец был так занят, что не заметил, когда в кабинет вошла и взобралась на одно из кресел я. Не чувствовал даже моего взгляда. А я, обычно не способная усидеть на одном месте и пары мгновений, наверное, не меньше часа сидела, как мышка, и просто смотрела на него, разглядывая каждую черточку светлого округлого лица, падавшие на лоб отросшие пряди волос, странные глаза, матовый блеск пуговиц на сукне мундира, пальцы в маленьких брызгах чернил… Там, где я жила, над такой внешностью, скорее, посмеялись бы — не над цветом волос или кожи, а над мягкостью черт и над какими-то по-детски пухлыми щеками, совершенно неподходящими к образу взрослого мужчины. Но в тот момент он казался мне самым сильным, самым лучшим мужчиной на свете и единственное, что меня беспокоило — то, насколько мы с ним похожи. Я волновалась, что мало. К счастью, прямо напротив кресла стоял мерно потрескивающий дровами камин, а над ним висело зеркало. Взглянув в него, я не узнала самой себя. Вместо угрюмой драчливой девчонки с вечно торчащими в стороны косицами там, в отражении, была какая-то совсем другая — в опрятном белом платье с мелким кружевом и в шляпке поверх завитых локонов. И это меня не испугало. Напротив, если бы я могла, то даже бы уткнулась в зеркало носом, чтобы стать еще ближе к этому отражению. К той я, какой меня хотел видеть отец — и какой я хотела себя видеть тоже. Ведь я — русский форт Александрия, основанный в день рождения Её императорского Величества Александры Федоровны, позднее также поименованный в честь Навагинского полка, особо отличившего в боях за Кавказ. И я… я стану городом, красивым и большим — самым большим! — и все будут мной гордиться… папа будет мной гордиться! Внезапно по зеркальной поверхности словно прошла волна, и на мгновение я вдруг увидела форт… себя… со стороны. На волнах неподалеку качалось сразу несколько кораблей, все они были полны людьми — моими людьми, и торопливо поднимали якоря. А вот крепость была пуста. В ней не осталось ни человека, ни единого живого существа. А еще через секунду не стало и самой крепости, всех тех торопливо сложенных камней, в которых я знала каждую трещинку. Всё сгинуло в ослепительных вспышках и грохоте. По моим пальцам, рукам, лицу поползли пятна ожогов. Наверное, я закричала. Последнее, что я помню — вбегающий в комнату Севастополь, опрокинутое бюро с взлетевшими в воздух листами бумаги, бросившийся ко мне отец. По паркету расплывалось чернильное пятно. «Больно, папа…» «С 3 по 5 марта 1854 г. отрядом кораблей под флагом вице-адмирала Л.М. Серебрякова сняты гарнизоны укреплений Черноморской береговой линии. Состав отряда: пароходы „Молодец“, флаг вице-адмирала Л.М. Серебрякова, „Крым“, флаг контр-адмирала А.И. Панфилова, „Одесса“, „Херсонес“, „Боец“, „Могучий“, „Аргонавт“, гребные суда на буксире пароходов и транспорта „Мамай“, „Бзыб“, „Гостогай“, „Кодос“, „Цемес“. Гарнизоны в количестве 5 тысяч человек со своими семьями, вольнопромышленники, большая часть казённого имущества доставлены в Новороссийск, а сами укрепления взорваны и сожжены».

Газета «Кавказ», № 30 от 1854 г.

Примечания: Так Муза, легкой друг Мечты… — отрывок из «Кавказский пленник. Эпилог» А.С.Пушкина, 1822г. (http://pushkinpoetry.ru/plennik04.htm)