ты знаешь

Наташа снимает трубку после третьего гудка. — Баки вышел в аптеку и, Нат, я просто в панике. Он слышит её приглушенное «ох» из динамика и затягивающиеся молчание. Наташа берет себя в руки, голос звенит сталью. — Что он делал с тобой? — Чт... Нет, — он внезапно понимает, как звучала его фраза, и давится словами. — У меня поднялась температура, и он пошел за жаропонижающим, ничего такого, я... — То есть, этот твой Баки приехал посреди рабочего дня, чтобы следить за твоим лечением? И всё? — Нат, я знаю, как это... — Не знаешь, ты напугал меня, Роджерс. Но на тебя похоже. Он хорошо себя вёл? — Ну, он принес апельсины, напоил травяным чаем и пошел в аптеку. — Мне не стоит приезжать, верно? — спрашивает она напрямую, и Стив мешкает, подбирая слова. — Может, в другой раз? Наташа хрипло смеется в динамик. — За последние два месяца ты стал говорить это неприлично часто, Роджерс. Но я не в обиде, просто... Береги себя, ладно? — Люблю тебя, — задушено говорит Стив и завершает звонок, чувствуя себя одновременно говнюком и счастливцем. Баки стал важной частью его будней за эти два месяца весны, и это тревожило так же, как и радовало: Стив старался быть хорошим другом, но он знал, что волнение, которое охватывает его перед встречей, как и то сладкое тянущее чувство в груди — неправильные. Что однажды он не сможет обмануть себя и Баки, и сделает какую-нибудь глупость, которая разрушит дружбу, оставив его в одиночестве с треснувшим, как фарфоровые стенки сервиза, сердцем. Звонок в дверь разбивает оцепенение. Стив смущенно благодарит, когда Баки разгружает перед ним пакет из аптеки. Ему немного неловко, но Стив умеет принимать чужую заботу и знает ей цену. Барнс отмахивается и скрывается в кухне, периодически гремя посудой и шумя вскипающим чайником. Когда Стив бесшумно переползает на кухонный угловой диван, он перестает бороться с собой, и не мигая следит за плавно перекатывающейся под тонким лонгсливом вязью мышц. Баки греет им еду, признаваясь, что не завтракал, разводит Стиву «Колдрекс» и как-то незаметно и органично разбирает ту легкую захламленность, которую развел на кухне болеющий Стив. Стив думает, что никогда не позволил бы такого кому-нибудь ещё. Даже с Наташей у них были определенные рамки, за которые они негласно договорились не выходить, но Баки делал все настолько естественно и ненавязчиво, что Роджерс с удивлением понял, что никакого внутреннего отторжения нет. Забота Баки была искренней и немного импульсивной, но все же он сохранял тот баланс, который позволял чувствовать себя нужным, но не беспомощным. — Стив? Он замирает, понимая, что не отрываясь пялился на яркий и блестящий от горячего супа рот Баки, и краска сходит с его лица. Он успокаивает дыхание, беспомощно переводит взгляд на свои сцепленные в замок пальцы. — Да? — выдавливает он, и решается поднять глаза. Баки пристально смотрит на него ещё с полминуты, а потом, облизав губы, неловко хлопает себя руками по коленям и поднимается из-за стола. — Ну, моя миссия выполнена и ты... — он абстрактно машет в сторону Стива и тот замечает, насколько Баки смущен, и это окончательно выбивает его из колеи. — В общем, мне, наверное, пора. Стив кивает, смахивает упавшую на глаза чёлку, и перебирается в коридор, сбивчиво благодаря за лекарства и апельсины. Барнс топчется в проходе, рассеянно ерошит волосы на затылке, и хватается за ручку двери. Стиву кажется, что если он отпустит сейчас Баки, то мир просто схлопнется, и дергается вперёд, высовываясь из дверного проёма на лестничную клетку. — Заходи ещё. Как будет время. Баки поворачивается, смотрит на взъерошенного, как воробей, Стива и вдруг улыбается. — Зайду. До встречи! Стив разглядывает разбегающуюся от уголков его глаз паутинку морщинок и чувствует, как тревога отступает.

* * *

Баки не отвечает на звонки и сообщения уже две недели. Стив не удивлен, но внутреннее «ты знал, что так будет» не уменьшает обиду и сосущую пустоту под грудиной, так что в эти бесконечные две недели он мрачнеет, как тяжелая грозовая туча, и даже Наташа не решается лезть к нему с расспросами. Потом начинается подготовка к летней сессии и это немного, но спасает от апатичного настроя. Обиду и злость он направляет в ударную работу. Стив штрихует зад Давида с таким остервенением, будто это он виноват во всех горестях мира. Наташа мягко сжимает его плечо, возвращая в реальный мир, и он замечает, что остался один в своей мастерской. — Пошли домой, Роджерс, — говорит она, и Стив откладывает карандаш, планшет, стряхивает канцелярскую мелочовку в рюкзак, и поднимается. Домой они идут в тишине, Стив варится в своих мыслях, как в кипящем котле, и едва ли поддерживает беседу, и Наташа обеспокоена этим. Он доводит ее до дома и собирается проститься, как та, принимая в голове какое-то решение, окликает его. — Не хочешь остаться на ужин? Он открывает рот, собираясь отказаться, но вдруг думает, почему бы и нет? Стив скидывает ботинки и сумку в тесной прихожей и проходит в такую же тесную уборную, дом Наташи казался бы ему декорациями к какой-нибудь Алисе в стране чудес, если бы не что-то сурово-реальное в его обстановке. Оставленные книги с закладками из визиток, чеков и вообще непонятных огрызков бумаги — Стив подозревает, это кусочки ее старых работ, смешная пепельница её матери, стопка счетов на столе. Наташа достает чашки, щелкает электрическим чайником и распахивает дверцы холодильника. Этот бытовушный перезвон вправляет какую-то деталь в голове Стива на место, и злость последних недель испаряется. Стив в отражении зеркала перестает хмуриться. Он забирает у Нат тарелки, раскладывает приборы и заваривает им чай. Себе крепкий зеленый, Наташе — вонючий травяной сбор из жестяной баночки, которую ей присылает тетка из России. Он давно уже не задает вопросов и не кривится непонятливо, но знает, что Наташа пьёт его в дни, когда ей непросто. — Расскажешь? — ненавязчиво начинает она, облизывая ложечку бурого «кизилового» варенья. Его Стив тоже не рискует пробовать. Он пожимает плечами. — Нечего рассказывать. Я нафантазировал себе чего-то и расстроился, когда фантазии лопнули. — Он не отвечает, да? — Да. Я звонил ему пару раз... И писал. Глупо, в общем. Наташа откладывает ложечку и придвигается вперед, опираясь на сложенные на столе руки. — Ну и чего тогда киснешь? Стив смотрит на плавающие чаинки, отвлеченно выискивая в них оракульские образы, как в кофейной гуще. Вспомнил, как Баки обнимал его за плечи, представляя каким-то своим знакомым, которых они встретили, выходя с вечернего сеанса. Тогда он подумал, что ещё немного, и он решится. — Не знаю, просто он... понимал меня? Ему будто было интересно, все эти почти два месяца, и он ведь сам всюду приглашал, сам... А потом — вот так. Наташа какое-то время молчит, выводя точеными пальчиками узоры на прохладной лакированной столешнице, а затем говорит: — Или он еще вернется – за две недели мало ли что могло случиться, дай ему немного времени – или нет, и тогда выбрось его из головы. У нас сессия на носу, Филиппс будет зверствовать, а тебе еще практику с ним пережить. Всё ещё разрешится, Стив, хорошо, плохо — но разрешится. Стив не воспринимал утешения и жалость, Наташа это знала, его когда-то именно это в ней и подкупило — что она имела в себе смелость рубить с плеча, не смягчая ни градуса честности, ни болезненности правды. Ему нужны были такие люди, которые не разменивались бы с ним на сантименты, не берегли от каждого рикошетного удара судьбы, но которые оставались рядом, даже в плохие дни. Наташа сама нашла его, завертелась по его орбите в своем собственном ритме — Стив бы не решился ей навязываться, такой яркой, сильной и живой. Им было хорошо вместе, просто и спокойно, как родной сестрой с братом, но без свербящего внутренности желания чему-то соответствовать и что-то из себя строить, друг другу они ничего не доказывали. — А что насчёт тебя? — переводит тему Стив. Наташа вопросительно выгибает тонкую бровь. — Ты светишься. — Брось, Роджерс, я просто поменяла шампунь, — она растягивает губы в хитрой улыбке, касаясь пальцами огненных локонов. Конечно, она знала, что он заметил. — Ну и, может быть, нашла не просто замену. Почти панацею. Стив посмеивается. Наташа даже не ворчала. Значит, с ее новым «шампунем» он познакомится совсем скоро. Шагая вдоль ярко освещенных кварталов к своему дому, он думает, как хорошо иногда выбраться из тревожного, спутанного клубка внутренних переживаний наружу, в настоящий огромный мир, где жизнь и не думает останавливаться, и на фоне кипения которой все проблемы сразу сильно теряют в масштабах и своей катастрофичности.