ты знаешь

Стив кое-как расправляется с учебой, его, в общем-то, нормально оценили, если конечно не принимать во внимание Филиппса, разнесшего его масло в пух и прах перед всей комиссией. Но это дело привычное, Филиппс слыл самым суровым куратором всего университета, и из-за его специфичного подхода многие просто переводились не то, что к другим преподавателям, а на другие специальности, вообще никаким боком не прислоняющиеся к живописи. Стив достойно выдержал с ним три курса, и уже сейчас понимал, что под таким психологическим прессом, ты, если не ломаешься, то становишься по-настоящему ценным кадром. Возможно, выдержать помогала косвенная схожесть взглядов — для Филлипса вне холста не существовало полутонов, было четкое «да» и «нет», иное его узко настроенный слух не воспринимал, или ты делаешь то, что должен, на пределе или уже вне собственных сил, или... В учебной части тебя всегда ждет белоснежный офисный лист и три человека, с радостью готовые побороться за твое место на государственном обеспечении. Да, масло было неплохое, светотень проработана просто отлично, Стив ей почти гордился и почти знал, что потом Филиппс все равно будет ставить ее в пример. А сейчас его надо растормошить и заставить работать на чистой злости и желании доказать этому старому козлу, как сильно он в нем ошибается. У Наташи все тоже прошло хорошо, ее гипс забрали в университетский фонд, а за активное участие в общественной жизни продлили повышенную стипендию. Джеймс до сих пор не перезвонил. Стив старался не думать об этом слишком часто, но все равно мысли роились осиным ульем, и слова Наташи, мол, мало ли что могло у него случиться, сделали самое худшее дело — дали ему надежду. Что вдруг он не просто отгородил от себя костлявого недотепу, едва ли не вешающегося ему на шею, а действительно имел серьезный повод. Что, если его сбила машина, или он потерял телефон, или... Стив клял свое отточенное умение находить людям оправдание. Он почти пришел в нормальное состояние, на дворе грел пока еще умеренным теплом июнь, практика в прохладных мраморных музеях шла полным ходом, а Наташа продолжала куда-то пропадать, ссылаясь на обилие дел, но Стив все четче замечал, как в ней словно что-то зажглось, даже медные кудри будто стали светиться ярче, с изнанки, и теперь она как никогда напоминала солнце. Он все еще не знал, кто причина таких изменений, но почему-то чувствовал — там, у них, все хорошо. На практике он даже поближе познакомился с Шэрон, девчонкой из потока, которой тоже приказали отсиживаться среди Зевсов, Венер и Дискоболов. Шэрон делилась мягкими карандашами и отлично чувствовала пропорции, и, возможно, Стив смог бы заинтересоваться ей, вывести их отношения на более сближенную орбиту, тем более что Наташа все чаще одобрительно подмигивала и предлагала ему наконец отвлечься и закрутить какой-нибудь легкий летний роман, а сама Шэрон вовсю благоволила. Но ему не хотелось. И он все никак не мог перестать машинально касаться левой ключицы запредельно часто, чувствуя, как отдает фантомным теплом заживший рисунок даже через рубашку. А потом все пошло под откос. Или же наоборот, щелкнуло, как вылетевший сустав, ставший под умелыми руками костоправа обратно на место. Ему написал Джеймс. Коротенькое послание, не больше ста символов, мигающие приглашение встретиться в центре в каком-то молодежном кафе. Стив перечитал его раз тридцать, отложил телефон и честно не смотрел в его сторону до полудня, а потом наплевал на все и отправил ответ с согласием.       Он заметил, что нервничает, только когда едва не начал заламывать руки, совсем как мать. И тут же разозлился. Решительно надел первую попавшуюся чистую рубашку и, не давая себе времени передумать, вышел из квартиры. В метро его ощутимо потряхивало, и он крепко сжимал в руках телефон. Кафе оказалось, как всегда, стильным и простым. Без напыщенности, ярких цветов и толпы посетителей. У Джеймса — Баки — на такие места было удивительное чутье. Стив оглянул зал, нашел знакомую фигуру в самом углу и глубоко вдохнул. — Здравствуй. Джеймс резко обернулся. — Привет, — мягко сказал он, — Я заказал нам холодный чай, надеюсь, ты не против. Стив пожал плечами, усаживаясь. — Нет, просто закажу к нему еще и пирог. Они оба замолчали. Роджерс нервозно ковырял щербатый столик, все время себя одергивая, и тут же начиная снова, а Баки смотрел куда угодно, но не на него, сидя с напряженной спиной. Когда им принесли чай, и пообещали донести лимонный бисквит, Джеймс собирался с мыслями еще минуту и, уверенно отставив чашку, начал разговор. — Я некрасиво повел себя. — Ты не обязан передо мной отчитываться, — сухо ответил Стив, сразу же понимая, что звучит по-детски истерично. Баки едва заметно вздрогнул. — Мне нужно было... закончить давнишнее дело, но я все равно поступил глупо. Я должен был написать тебе. — Ничего ты мне не должен, просто я думал... Стив оборвал себя на полуслове. Подбежавшая официантка поставила перед ним ярко пахнущий свежей выпечкой пирог, бегло оглядела их — неловко отвернувшегося к окну Джеймса и вцепившегося в стол Стива, и так же быстро упорхнула. Тишина затягивалась, Баки будто все еще ждал продолжения, не решаясь перебивать, только вот Стив сам не знал, что ответить, как сформулировать неясные блуждающие в голове мысли и чаяния, и согнулся еще сильнее, принявшись ковырять теперь уже пирог и ложечкой. — Стив, — Джеймс вздохнул, развернулся к нему, вытягивая руки на стол в открытой доверительной позе, и Стива повело. — Я понимаю , почему люди отказываются от меня, и это нормально, я не виню их и не собираюсь насильно удерживать, но ты сам... шел навстречу? Словно тебе действительно было интересно, и я подумал, что, может, мы могли бы быть друзьями, ну, знаешь, как... Неважно. Но потом ты исчез, и я уже думал, что больше тебя не увижу, и это, опять же, нормально, но потом ты пишешь мне и приглашаешь сюда, — Стив нервно взмахивает рукой, обводя все заведение в целом, выигрывая себе немного времени. — Ты разрушил шаблон, и теперь я немного в панике. Джеймс смотрит прямо на него, скользя внимательным взглядом по лицу, и под таким пристальным вниманием Стив чувствует себя неловко и спокойно одновременно. — Ты важен, Стив. Я, если быть честным, тоже немного в панике. Не то, чтобы я часто приглашаю своих бывших клиентов на всякие сомнительные выставки, — он неловко улыбается, и Стив улыбается в ответ, понимая, что Баки тоже не самый ловкий парень, когда дело доходит до социального взаимодействия. — Но ты, все-таки, не просто клиент. Знаешь, несмотря на слухи, у меня не слишком много друзей, но я буду рад считать тебя одним из них. Стив осторожно смотрит на него, подбирая верные слова. — Тогда что, друзья? Джеймс расплывается в счастливой ребяческой улыбке и чинно протягивает руку. — Если вы согласны, Стив Роджерс. — Я согласен, Баки Барнс, — пожимает ему руку Стив и чувствует, как все напряжение последнего месяца отпускает его. Словно он наконец выплыл на поверхность с огромной глубины без акваланга и судорожно вдохнул, глотая воздух, давясь им до кашля, до рези в легких и до того пьянящего ощущения собственного всамделишнего существования.

* * *

Они встречаются в понедельник, у Барнса свободный день, а Стив до полудня торчит в музее. Баки заезжает за ним. Он узнал, что Стив ни разу не был в ботаническом саду в Бруклине, хотя живет всего в паре-тройке кварталов и уговорил его поехать. Стив согласился, но, если быть честным, не столько воодушевленный возможностью разбавить свои работы на практике чем-то без мрамора, бронзы и гипса, сколько просто провести с Баки время. Ему не нужно переживать о неловком молчании или суетливо подыскивать адекватные темы для светского разговора, с Баки было уютно молчать, а разговаривать еще проще. Его телефон жужжит; Баки ждет у входа. — Уже уходишь? — разочарованно протянула Шерон. — Передислоцируюсь, — он махнул ей, не глядя, подобрал манатки и едва ли не выскочил. На свободу — подумалось. Ему уже порядком надоел этот музей, скользкие широкие лестницы, суровые смотрительницы — можно подумать, он в состоянии свистнуть отсюда хотя бы что-то, ну не табуретку же, в самом деле, и законсервированная атмосфера. Баки стоял, опираясь локтями и задницей о здоровенную колонну и успешно конкурировал с Аполлоном. Закованная в вытатуированные стальные сочленения пластин рука сейчас выглядела особенно впечатляюще. Стив нервно смахнул непослушную вьющуюся челку и удобнее перехватил папку с бумагами. — Работы? — Барнс кивнул на торчащую кипу. — В том числе, — признался Стив. — Хочешь посмотреть? — Спрашиваешь ещё! Баки по-хозяйски отобрал протянутую папку и, открыв, присвистнул. — Впечатляет, — вынес вердикт он, переворачивая листы. Стив, что удивительно, почти зарделся. Он не страдал от низкой самооценки, в его длинном списке болячек самолюбие точно не болело – он просто всегда знал, на что способен и мог здраво оценивать результат. Это — никуда не годится, это — хорошо, но штриховку нужно переделать, это — может отправиться к людям. Но похвала от Баки, совершенно искренняя и не разбавленная желанием подсластить или угодить, смущала. И была приятна, конечно же. — Ты же сам рисуешь. — Ага. Но это совсем не то. Водить машинкой по заранее отпечатанному трафарету может всякий. А делать это вот так — с нуля, качественно и профессионально, очень здорово. А тут он, конечно, привирал. Стив прекрасно знал и видел воочию, что Баки сам эти трафареты и рисует, и, что называется «качественно и профессионально». Но комплимент принял. ...До ботанического сада они добираются быстро, несмотря на понедельник и около обеденное время. Очередь тоже движется быстро, хотя Роджерс не может объективно судить — Баки совсем забалтывает его, куда до него экскурсоводам и продавцам-консультантам. Когда они входят внутрь, Стив немного теряется, высокие стеклянные своды оранжереи, влажный теплый воздух, буйство зелени — пальмы, кактусы, папоротники, диковинные цветы и плоды, и солнечные лучи, кажущиеся настолько плотными и осязаемыми, что протяни руку — и почувствуешь объемное плотное солнце, это все разом захватывает его. Баки придерживает его за плечи, мягко и легко, оберегая от просачивающейся внутрь толпы, подталкивает вперед, дальше в оранжерею. Они ходят из одного корпуса в другой, практически молча — Стив увлеченно зарисовывает растения, людей и саму оранжерею, а Баки все так же приобнимает его и, кажется, улыбается. Они садятся за один из свободных столиков на открытой террасе, и Роджерс с удивлением замечает, что изрисовал уже большую половину блокнота. Хорошо хоть он додумался сдать папку в фойе. Баки сидит напротив, щурясь от оранжевого предвечернего солнца, несмотря на очки, оттягивающие ворот футболки. Стив откидывает листы и снова берет карандаш. Штрих за штрихом из неясных очертаний проявляется чужая фигура, расслабленно барабанящие какой-то простенький ритм по столешнице пальцы правой руки, левая на бедре, художественно растрепанные вихры волос и улыбка — плавный изгиб губ, ямочка на подбородке, родинка на скуле, паутинка морщинок в уголке насмешливо прищуренных глаз, противозаконно длинные ресницы и сами глаза, светлые, теплые, живые. Он отдает законченный набросок Баки и вспоминает про тот, первый, сделанный в день их знакомства — он до сих пор прячется где-то в ящике в доме у Стива. Баки долго рассматривает его, а вдруг потом привстает, тянется через весь стол и резко, порывисто обнимает. Стив теряется всего на мгновение, а потом уверенно обнимает его в ответ. — Это очень здорово, — шепчет ему в шею Барнс, — Спасибо. — Пожалуйста, — отвечает он, почему-то тоже шепотом. Домой они возвращаются уже вечером, заскочив перед тем в маленькую пекарню, и распробовав, наверное, большую половину местного ассортимента. Джеймс на прощание снова обнимает его, а Стив знает, что во внутреннем кармане его кожаной куртки, прямо у сердца, лежит его рисунок, аккуратно сложенный пополам. И это почему-то греет его сильнее июньского солнца.