ты знаешь

       — Что б тебя, Роджерс, — возмущенно ворчит Баки. Роджерс в ответ пробулькал что-то невнятное, сжимая пальцами разбитый нос. На белоснежный воротник все еще капало. Барнс еле отыскал бумажные салфетки, отводя стивову руку и прижимая сразу несколько. Носу знатно прилетело от того рукастого громилы, но вроде бы обошлось без перелома — Баки немного знал, как это все выглядит. Он останавливал горячую алую кровь, разглядывая Стива. Тот смотрел куда угодно, но только не на него, хотя виноватым совсем не выглядел. Барнс даже не сразу сориентировался, когда Стив раз — и пропал из-под его руки, и нашелся на другой стороне улицы, оттягивающий какого-то здоровяка от девчонки. Девчонка, которая была вроде как пострадавшей, оказалась не промах: огрела здоровяка сумкой и быстро повозившись, еще и перцовым баллончиком, но Стив уже получил в нос и куда-то под ребра. Баки сначала испугался, потом разозлился, а потом помчался оказывать помощь. Девчонка быстро и горячо поблагодарила, предложила платок и покинула авансцену.       Квартира-студия Барнса была в паре кварталов, поэтому он подхватил второго пострадавшего под локоть и потащил к себе. Загнал в ванную, достал аптечку. Общими усилиями нос был приведен в порядок и торчал из ноздрей двумя ватными тампонами. Стив смешно дышал через рот, прижимал к переносице пакет со льдом и все равно выглядел очень воинственно. — Показывай ребра, придурок, — нежно сказал Баки. — Тупица, — прогундосил Стив, но рубашку послушно задрал.       У Барнса перехватило дыхание от наливающегося свежего синяка на молочной тонкой коже. От выступающих рёбер, россыпи родинок-созвездий, коричневатых ореол сосков на безволосой груди и очертаний татуировки. Он ведь уже видел Стива без рубашки, почему его так заклинило, так намертво приковало к полу, что он не то, что пошевелиться, а думать не мог? Больше всего в мире ему хотелось упасть коленями на холодную кафельную плитку и прижаться носом, губами, всем ртом посередине грудной клетки, целуя от груди до ложбинки пупка, вылизывая каждую светлую родинку. Хотелось вылизать его всего, на самом деле, от макушки до пяток, воздавая ему честь, как древним богам, отдавая всего себя — с потрохами, без сожаления. Баки был готов позволить ему всё, что угодно, но Стив не попросил у него абсолютно ничего. Баки назвался его другом, хотя с самой первой секунды их встречи знал, что он никогда не сможет остановиться, что ему всегда будет мало. Поэтому он заставил себя отвести взгляд и развернуться к аптечке, вытягивая прохладную мазь от ушибов, грея ее в руках. У Стива почему-то пылали щеки. — Больно? — спросил Барнс, когда Стив под его руками дернулся. — Нет, — очень тихо сказал тот. — Щекотно. Баки через силу улыбнулся. Помог осторожно снять рубашку, кинул ее в машинку и выдал чистую домашнюю футболку и тапки. И тут же зажмурился, потому что Стив, растрепанный, с чуть запрокинутой головой, ватками в носу и в его футболке был почти лучшей картиной, которую Баки Барнс когда-либо видел в своей жизни. Почти, потому что лучше бы на нем не было синяков, и вот об этом Барнс поклялся позаботиться.       Пиликнула плита, загорелось электронное табло, под чайником нагрелась конфорка, Баки достал из холодильника вчерашнюю пасту, соус, свежие овощи. Стив сидел на кухонном стуле за его спиной, осматривался. Квартира была уютной — большая, светлая, с хорошо организованным пространством, скорее всего, обустройством занимался сам Баки, чистая и... навороченная. Мягкий приглушенный свет ламп, автоматические дверцы, «умная» кухня и краны с датчиком движения. Сюда явно вложили кучу денег и сил. Стиву здесь нравилось, но он пока не мог полностью отделаться от неловкости, которая по обыкновению бывает, когда ты первый раз в гостях. — Я могу чем-то помочь? — Можешь нарезать зелень, — скомандовал Баки, пододвигая ему доску, нож и вымытый салат. Стив стал рядом, иногда соприкасаясь с Баки локтями, подсматривая, как он готовил — простые, уверенные движения, сосредоточенный взгляд из-под опущенных ресниц. Тут он осекался и возвращался к нарезке — еще не хватало порезать пальцы, вот было бы позорище. В животе забурчало, они оба не ели с утра, а сейчас уже было не менее восьми вечера, судя по темнеющему небу за окном. После ужина, когда Стив вытирал посуду, потому что Баки наотрез отказался подпускать его к мойке — «ты мой гость, Роджерс», Барнс вдруг дотронулся пальцами футболки у его синяка. — Болит? — Нет, — честно ответил Стив, уже избавившись от ваты, но нос все равно был слегка припухший. — Спасибо за все. — Ты можешь остаться на ночь, если хочешь. — Спасибо, Баки, но я лучше поеду домой. Барнс пожал плечами, стараясь не выглядеть расстроенным. Он заставил его надеть сверху кофту и ни о чем не беспокоиться. Стив обнял его на прощание, и Баки осторожно, стараясь не задеть ушибленные ребра, обвил его руками в ответ.

* * *

      Стив счастливо вышел из душной аудитории, сбегая вниз по широкой лестнице, толкнул тяжелую дубовую дверь и врезался в что-то твердое. Твердый темнокожий парень смешно завопил, подобрал выпавшую из рук Стива папку и вручил ему ее обратно, извиняясь. Стив только собирался поблагодарить его, как сзади распахнулась дверь и они снова налетели друг на друга. — Ой! — раздалось за их спинами. Стив насуплено заворчал, поворачивая голову и щурясь, пытался разобрать, кто виновник аварии. Когда он уже проморгался и поднялся на ноги, виновник промчался мимо него огненным вихрем и повис на парне. Парень явно не звал на помощь, тут же расплывшись в широкой улыбке. Наташа что-то восторженно защебетала, не отпуская его руки. — Стив, это Сэм, — спохватилась она. — Сэм, это Стив. Стив глупо моргнул. Это что, ее... Шампунь? Сэм так же внимательно разглядывал его, впрочем, не переставая улыбаться, и Стиву вдруг стало интересно, что о нем Наташа рассказывала. — Приятно наконец встретиться с тобой, — сказал Сэм, протягивая руку. А он чувствовал, что рассказывала она довольно много.       У Сэма было живое лицо и ярко блестящие глаза, он смотрел на Нат с затаенным благоговением, и несмотря на всю его живость, он не был таким ураганом энергии, как Романова, он скорее напоминал... дзен. Стив наблюдал за ними всю дорогу, иногда посмеиваясь шуткам Сэма и коротко отвечая на вопросы. Они проводили его до остановки, и только когда Наташа обняла его на прощание, он понял, насколько она взвинчена. И явно не после пережитого летнего дедлайна. Стив прижал ее к себе и, не зная, уместно ли, понизив голос сказал: — Он кажется хорошим парнем, — и почувствовал, как она вся разом выдохнула и расслабилась. И Стив выдохнул тоже.       Дома он занялся уборкой, пытаясь сделать хотя бы видимость порядка, освободить часть стола и пространства спальни от накопившихся за все полугодие огрызков бумаги, карандашей, баночек и книг. Крутился, больше суетясь, чем убирая, пока вдруг не понял — всё, отдых. У него есть два с половиной месяца, в течение которых он будет предоставлен сам себе. И, наверное, впервые за много лет это его чертовски радовало. Может, потому что теперь у него был Баки, и собственное одиночество не маячило на горизонте, обещая скуку и бесцельное шатание по окрестностям — у Нат всегда были свои дела, хоть она и старалась его расшевелить и подбить на очередную авантюру, вроде вожатства в детском лагере или экстремального спуска на лодках, не обращая внимания на упрямые отказы Стива. Подобные развлечения были не для него. Но теперь он едва ли не подпрыгивал в предвкушении — два с половиной месяца ленивых вечерних прогулок, уютных ночных кино-марафонов (Барнс, узнав что Стив у Тарантино видел только афишу «Омерзительной восьмерки», сделал круглые глаза и теперь в аккаунте Стива появилась трилогия «Убить Билла» забавно соседствующая с «Жизнь прекрасна», которую Стив выбрал в свою очередь и пообещал никому не рассказывать о блестящих глазах Баки), набегов на всевозможные кафе (самые странные — кафе с кошками, Стив так и не понял, зачем платить двадцать пять долларов за то, чтобы погладить кошек, если можно просто развернуть бутерброд в переулке и получить то же самое бесплатно) и пекарни, изучения тату-салона Баки, пока он работает, и неловких разговоров с Броком Рамлоу, его напарником, который там же занимается различным бодимудом... — Стив, это называется «романтическая программа», — с довольным лицом просветила его Наташа, которая явно тащилась от назначенной себе роли Далай-ламы. — Это называется «культурная программа». — Ну да, умник, если ты найдешь мне хоть один буклет, в котором предлагается культурно обжиматься на крыше своего дома, я побреюсь налысо. — Мы не обжимались! — возразил Стив, с раздражением чувствуя, как теплеют щеки. — Ага, а чего тогда покраснел? — Из-за того, что ты... Ты... Ты начинаешь эти непотребные разговоры! — Брось, какое непотребство? Я открываю тебе глаза, а ты заводишься и краснеешь. Вот чего ты краснеешь? — Потому что хотелось, — беспомощно отозвался Стив и с самым несчастным видом стек вниз по стулу. — Обжиматься. Наташа подняла бровь. — В чем проблема? — Потому что я не знаю... как. — Ой, Роджерс, ни за что не поверю, но если хочешь, поделюсь парой сайтов — все наглядно, проще некуда... — Фу, Романова, — скривился он. — Я не о том. Я не знаю, как ему... — Предложить? — Намекнуть. — вздохнул Стив. — Чтобы можно было, ну, знаешь, отыграть назад. Наташа цокнула, закатила глаза и подперла голову рукой. — А так, друг мой, не получится — тут или пан, или пропал. Намекать у тебя все равно бы не вышло, ты же идешь напролом, как танк, а тут деликатность нужна, — Стив с сомнением покосился на нее. — Не знаю я, как тебе объяснить. Это... с опытом приходит. Вот в этом заключалась его главная проблема — у Стива совершенно не было опыта.       Все его личные достижения закончились в восьмом классе, когда он поцеловал девочку, год учившуюся у них по обмену. Девочка через неделю укатила обратно в свою Англию и увезла с собой все чаяния и надежды Стива. Он не зажимал никого ни в душевых, ни на пьяных школьных вечеринках, а выпускной свой закончил в городском парке, обнимаясь с кустом и выплевывая свой желудок — бурду, намешанную одноклассниками из всего, что удалось стащить у родителей, он категорически не воспринимал. Он не трахался в туалетных кабинках не то, что клубов, а даже собственной академии, не рисовал на полях конспектов какую-нибудь Мэри или даже Стюарта, не торчал ни под чьим окном долгими ночами, словом, вообще не проявлял ни к кому романтического интереса. И сейчас у него немного потели ладони. Потому что то хрупкое, совсем зеленое, что каким-то образом вскрыл в нем Баки Барнс, пробравшись сквозь слой толстого бегемотьего равнодушия, было странным и пугающим. Да и... Наташа может распинаться сколько угодно, это не значит, что он действительно может понравиться Баки... вот так. Что Баки понравится его тело. Что Баки понравится его пропадания в академии, его тяжелый характер, его бытовые привычки, ведь он понимал, что быть друзьями и мириться с определенными вещами это одно дело, и совсем другое — встречаться. — Стив, — Наташа потрясла его плечо. — У тебя телефон. — А? — заторможено отозвался он, а потом услышал приглушенные гудки стандартной мелодии, подорвался, больно ударив коленку, помчался в спальню и вытащил телефон из-под бардака на кровати. — Да? Звонил, конечно же, Баки. Стив имел неосторожность вернуться на кухню, разговаривая. — В субботу? Это четвертое, да? Ага, никаких планов... — Что? — вмешалась Нат. — У тебя же день рождения! Стив пихнул ее пяткой в бедро. Наташа не растерялась и отвесила подзатыльник. Баки все услышал. «Правда? Стив, почему ты ничего не говорил!» — Потому что я его не отмечаю... — Потому что он дурак! — обличительно завопила Романова. Баки в трубке мягко засмеялся. — Не обращай внимания, это Нат, — Стив предупреждающе вскинул руку и спиной попятился из кухни. — Я не буду передавать ей привет. Баки пообещал откопать его в субботу из любой дыры, и какой-то пугающий неизвестностью «сюрприз». До субботы было два дня и Стив то ли страдальчески, то ли предвкушающе застонал, попрощался и отключился. — Эй? Ты там потерялся в неге или что? — прокричали ему из кухни. — Почему ты все еще в моем доме? — проворчал Стив, падая лицом на кровать. — Я скрашиваю твои одинокие вечера, ты должен быть благодарен мне за это. — Сейчас два часа дня, и разве тебя не ждет там где-то твой шампунь? — «Шампунь»? Роджерс, прошу тебя, никаких вопросов про фондю. Стив оскорбленно засопел и спрятал голову под подушкой. Он лежал так, слушая, как Наташа стучит чашками-ложками и размышлял. Размышления делали все только хуже, и Стив в какой-то момент поймал себя на явно самоуничижительной шутке о гремящих костях и решил пока ничего не рубить с плеча.

* * *

Суббота наступила слишком быстро. С тех пор, как не стало матери, он вообще забывал про свой день рождения, вспоминая только когда его поздравляла Наташа или кто-нибудь из академии, чаще всего староста их группы. Он потратил все утро на то, чтобы привести свою голову в порядок, но у него ничего не получалось, а когда получилось, и челка была зализана наверх, он выглядел так откровенно дебильно, что расстроился и пошел обратно в душ. Он пролил на себя чай, ударился лбом о ящик, прищемил пальцы дверью, едва не разбил светильник и только тогда сел на кровать, и заставил себя успокоиться. Почему он был так возбужден? Ему ведь никогда не был важен этот день, он честно не чувствовал никакого внутреннего трепета, не зачеркивал дни в календаре, с нетерпением ожидая заветной даты и сейчас ему было так же все равно. Дело было в Барнсе, в его отношении и еще этот треклятый «сюрприз»... Наташа и Сэм заглянули к нему в полдень, быстро поздравили, оценили внутренний и внешний раздрай, всучили подарок и смылись. Стив осторожно потряс коробку — внутри ничего не тикало, но он все равно решил оставить распаковку. Так было интересней. В два ему внезапно позвонил неизвестный номер — это оказалась Шэрон, которая страстно выдохнула «любви, успехов и побед» в трубку и отключилась. Стив даже не знал, как реагировать. Он переделал, кажется, все дела, которые только можно, четыре раза менял рубашку и два раза брюки. Стрелка часов поползла к четырем, он вдруг взял, поправил душащий воротник, и снял все к чертям, напялил белую футболку и черные джинсы — вот вам и минималистический софт-гранж, вытер кроссовки и принялся ждать. Барнс позвонил в пять одиннадцать в домофон и приказал спускаться. — Привет, — сказал он и улыбнулся. На пару миллионов и одну голову Стива Роджерса. Стив заторможено кивнул, по профессиональной привычке прикидывая масляные оттенки для румянца на его скулах и солнца в волосах. Оттенки не подбирались, Стив не удивлялся. — На самом деле я не придумал ничего лучше, чем пригласить тебя на Кони-Айленд. — Сладкая вата и колесо обозрения? — Ага, — сказал Барнс. — Отличное решение, — сказал Роджерс. — Бессмертная классика, — и получил локтем под ребра. Сладкую вату они не купили, но Баки притащил ему мороженое. Они глупо улыбались, сидя на скамеечках под навесом, болтая о Стиве, о Баки, о чайках и реконструкциях. Потом Барнс потащил его на сумасшедшие русские горки — Стив вошел во вкус и потащил уже Барнса на ярко светящуюся махину, и так они перекатались почти на всем, пока вдруг не оказались на колесе. Кабинка качнулась, поднимаясь, и Стив не знал, куда смотреть — на закатное солнце, отражающееся на воде и постройках в городе или на Баки. Они качнулись еще раз и замерли, на самой вершине — понял Стив. Он никак не мог отвязаться от какой-то навязчивой мысли про подростковые мелодрамы с поцелуями и беспомощно отвернулся, разглядывая длинные тени людей внизу. — Стив... — сказал Баки, и наклонился к нему, и Роджерсу на какой-то безумный миг показалось, что он действительно его сейчас поцелует, но тот лишь оперся рукой о бортик и положил сверху голову, ухмыльнулся уголками губ — веселый голос, уверенный взгляд, все как положено. — Лицо попроще. — Придурок. — Тупица. Стив улыбается. Когда они спускаются вниз, уже начинает темнеть. Они идут куда-то, куда ведёт Баки и молчат. Стив пинает камушки, Баки искоса поглядывает на него. — Пришли, — говорит он. Пирс. Он привел его на пирс — узкий, тонкий, деревянный, но выглядящий на удивление прочно. Солнце почти полностью укатилось за горизонт, погружая пустынный пляж в сумрак — в такой праздник все собираются где-нибудь на пятой авеню и всяком таком, так что спокойные волны и перестук гальки под ногами были целиком в их распоряжении. Баки сел прямо на доски пирса, обернулся, глядя на него. Стив сел рядом, опустил ноги — до воды было всего ничего. — Сюрприз, — сказал Баки. Роджерс повернулся к нему, разглядывая его всего, от светлых глаз и морщинок в уголках, из-за того, что тот сидел, прищурившись, до расслабленных пальцев рук и загорелой крепкой шеи. — Спасибо. Здесь здорово. — Пожалуйста. И вдруг всего стало слишком много — запахов, цветов, впечатлений и Баки, Баки-Баки-Баки... Баки протирает его татуировку, Баки забирает его из академии, Баки ведет его в кино, Баки готовит ему ужин, Баки засыпает на его коленях, Баки привозит ему лекарства, Баки ведет его на закрытую выставку, Баки крепко держит его, пока паника не проходит, Баки обнимает его за плечи, Баки закрывает его от шумной спешащей толпы, Баки протягивает ему руку, наушник, книгу — признаваясь, что она любимая, Баки мажет его синяки заживляющей мазью, Баки проводит с ним его день рождения. Стив подается вперед, чуть задирая голову и останавливается в паре миллиметров, улыбка Баки становится еще ярче, и он прижимается губами прямо к ней. Жмурится, замирает, и на чистых рефлексах облизывает губы. Баки тут же хватает его за плечо и тянет на себя — поза не самая удобная, они скоро свернут шеи, и медленно, обстоятельно целует. Стив быстро запоминает что к чему, и недостаток опыта компенсирует энтузиазмом, да так, что Баки стонет прямо ему в рот и отстраняется, чтобы вдохнуть. Тянется пальцами, обводит скулы, упрямый подбородок, контур губ, чуть надавливает, оттягивая нижнюю и снова целует. Скользит языком по гладкой, шелковой изнанке, по ровной линии зубов, и Стив задыхается. Баки откровенно любуется им, какой-то прозрачной, светящейся изнутри тонкой кожей, контрастно алым румянцем, разгорающимся на кончиках его ушей, на щеках, спускающийся жаром дальше, ниже — едва ли не до самых ключиц, торчащих даже из-под ткани футболки. Трогает его всего, от вихрастого затылка до поясницы одним сильным, жадным движением, и никак не может насытится, словно боится, что вот-вот всё отберут, что Стив отвернется, убежит, исчезнет и прижимает к себе еще ближе, едва ли не перекладывая на колени и не может, просто никак не может оторваться. Конечно, глупости все это — Стив явно бежать никуда не собирается, и его рука в волосах это наглядно доказывает. Баки смеется вдруг, тихо и счастливо, растягивая губы в глупой улыбке, еще раз коротко целует его в губы, в кончик носа и прижимается губами к виску. Стив действительно оказался меж его разведенных коленей, опирающийся на пятки. Он чуть отстраняется, чтобы видеть его лицо. — С днем рождения, — шепчет Баки, чувствуя, что голос его подведет. Роджерс хохочет и закатывает глаза. — Боже, Барнс, — одобрительно ворчит он и прячет лицо в его шее. — Признаешься мне в любви чуть позже. Следующий поцелуй чувствуется как обещание.