Amor etiam deos tangit

      POV Лириэль.       Утром первого дня, пока я еще лежала в объятьях шелковых простыней, Мирта, охая от тяжести, внесла в комнату огромный том и, облегченно свалив его на стол, сказала, что там есть вся информация о предстоящем ритуале, на этом слове она запнулась и, опустив взгляд, тут же поспешила выйти.       Пять отведенных дней пронеслись незаметно, словно их и не было вовсе. За все это время я почти не покидала своей комнаты, разве что, спускалась позавтракать с отцом. Казалось, за эти дни он постарел лет на десять, возле веселых прежде глаз пролегли глубокие морщины. Во всем замке витала атмосфера траура, такое ощущение, что меня провожают на смерть. Хотя, кого я обманываю? Сегодня я навсегда умру для всего королевства.       С самого утра в замке была небывалая возня, слуги слонялись, не находя себе дела, но, что странно, происходило это в полном молчании. Разговоры на посторонние темы казались неуместны в столь траурный для всего королевства день, а заговорить о предстоящем ритуале никто не решался.       Сегодня меня никто не смел потревожить, одна только швея забежала, сняла мерки для чего-то и тут же удалилась. Чтобы не предаваться грустным мыслям я в очередной раз раскрыла принесенную Миртой книгу и стала вчитываться в уже хорошо знакомый текст. За этим занятием незаметно пролетело полдня.       Старинные часы, стоящие в тронном зале, звон которых был слышан почти во всем замке, пробили шесть вечера, когда в комнату, держа в руках какой-то сверток, вошла Мирта. Она усадила меня за маленькое трюмо и принялась расчесывать мои спутанные волосы, которые я после сна удосужилась лишь пригладить ладонью. Принесенный служанкой сверток оказался платьем: прямой крой, длинные, закрывающие ладонь, широкие рукава, россыпь жемчуга, - в сравнении с теми роскошными нарядами, которые я привыкла носить, оно больше напоминало ночную рубашку. Облаченная в столь странное для принцессы одеяние я напоминала приведение из книги сказок, которую мне в детстве из путешествия привез отец.       Я, с помощью Мирты, справилась с приготовлениями за час и подошла к окну, наблюдая за медленно плывущими по небу серыми облаками. На улице медленно темнело, но народ даже не думал расходиться, совсем наоборот, на главной площади собралась целая процессия. Послышался скрип открываемой двери. Я обернулась к пришедшему, в дверях стоял отец, одетый в тот самый камзол, в котором был на похоронах мамы.       Отрывки воспоминаний о том дне вновь всплыли в моей памяти: Вот няня надевает на меня красивое черное платье, я, с плюшевым зайцем в руках, бегу к спальне родителей, чтобы похвастаться маме, будто не замечая траурных лиц и темных нарядов прислуги. Возле дверей меня останавливает наш лекарь месье Жером, худощавый мужчина средних лет с едва проступающей сединой на висках. «Дядя Жером, гляньте, какое красивое платье принесла утром няня, - улыбаюсь я, — Как вы думаете, маме понравится?» Мужчина присаживается на одно колено, так, что моя макушка становится лишь чуть выше его головы и берет меня за маленькую ладонь: «Моя дорогая, я не хотел вам об этом говорить, но все же придется. Ваша матушка...Она...Ее больше нет. Не печальтесь, моя милая, вы же знаете, что в последнее время Ее Высочество тяжело болела, но сейчас ей хорошо там, — он указал рукой куда-то вверх, — на небе, она смотрит на нас с вами с облаков». Я замерла, пораженная ужасной новостью, а спустя полминуты ринулась прочь, обливаясь горькими слезами...       Новое видение: Длинные ряды надгробных плит, вокруг люди, одетые во все черное. Рядом отец в том самом камзоле держит меня за руку. Он не плачет, нет, но его лицо омрачено столь глубокой скорбью, что на мои глаза вновь наворачиваются слезы. Впереди гроб, черный, с серебряными завитками на углах и крышке, а в нем — тело матушки. Облаченная в свое любимое рубиновое платье, бледная, мне она кажется лишь спящей, точно вот-вот проснется, обнимет меня, и все это: и кладбище, и траурная процессия, -— исчезнет как страшный сон. День похорон я помню словно сквозь пелену тумана — отрывками, эпизодами, и лишь одно воспоминание до сих не дает мне забыть о том дне: Ночь после панихиды. Я долго не могу уснуть, ворочаюсь, плачу, наконец, встаю с постели и впотьмах бреду по коридору до родительской спальни, останавливаюсь в шаге от двери, прислушиваюсь: из комнаты доносится глухой плач и горькие стоны. Приподнимаюсь на цыпочки и заглядываю в замочную скважину: отец сидит на полу, сжимая в руках портрет мамы в траурной раме, его плечи сотрясаются от рыданий, а рядом стоит недопитая бутыль, к которой он то и дело прикладывается. Он любил маму, любил так, как не дано кому-то еще: искренне, нежно и безвозмездно. Казалось, была бы возможность обменять ее жизни на что угодно, даже на его собственную — отец бы воспользовался ей не задумываясь.       Словно из ледяной воды, выныриваю из пучины воспоминаний. Отец все так же стоит в дверях, не в силах пройти дальше. При одном взгляде на его измученное переживаниями лицо хочется разрыдаться. Подбегаю ближе и крепко стискиваю его в объятьях, пытаясь хоть как-то заглушить в боль предстоящей потери. Как это, наверное, ужасно, потерять навеки тех, ради кого жил. Сначала мама, теперь я, про себя молю всех известных богов, чтобы он нашел в себе силы жить дальше после моего ухода. Отец отстраняется, ищет что-то в кармане и вкладывает в мои руки нечто холодное. Раскрываю ладони — медальон, серебряный, с фамильным гербом на крышке и гравировкой: «Finis vitae, sed non amoris». — Кончается жизнь... — ...но не любовь, - продолжаю я за отца. Любимая мамина фраза. Именно этими словами она утешала папу, когда надежды на выздоровление уже не было.       Часы вновь оглашают замок своими ударами. Семь...восемь...девять. Вот и все. Пора. Отец берет меня за руку, и мы медленно спускаемся по широкой дворцовой лестнице. Я навсегда покидаю родной замок — место, где была счастлива столь короткие восемнадцать лет...