Красно-черный период Эрика Моллера

Эрик выполнил свое обещание — опоздал на неделю, но выполнил. Он появился у двери в следующую пятницу, когда уже стемнело. Эрик только что закончил работать и теперь расстегивал манжеты испачканной в пятнах краски шелковой рубашки, опираясь на дверной косяк. 
 — Вы ведь составите мне компанию сегодня ночью? Мы должны напиться.
 Фридрих не мог отказать. 

 Эрик сказал, что добираться до бара лучше всего на паровом трамвае. Фридрих уже помнил почти все станции двух линий трамвая, на которых он ездил на службу, но эта линия была незнакомой. На карманном плане города она была обозначена тонкой кирпично-рыжей линией, проходящей через площадь Южных Пределов Империи, шумную торговую лавку под открытым небом размером в половину кукурузного поля вдоль грунтовой дороги у дома родителей Фридриха. Трамвай поднимался по холму в Райденхолл, квартал с большими мраморными виллами и тихими садами, и спускался до самого порта. Тот трамвай, на который они сели, шел в порт.
 Эрик сел на последний ряд и открыл окно. Трамвай был почти пустым — мало кто решался ездить в порт в такое время, так что Эрик мог закинуть ноги на сидение впереди него и открыть окно, откинуться на спинку кресла и закурить. Пепельные волосы развевались, почти доставая до Фридриха, сидящего рядом, но только падали вниз, как языки пламени, и только едва доставали до плеч Эрика. 

— Приехали, — Эрик вспорхнул со своего места и вышел из трамвая, любовно погладив поручни и коротко поблагодарив водителя. 
— Где же море? — Фридриха чуть не сшиб с ног запах тухлой рыбы, тяжесть соленого воздуха и пронзительные крики чаек вместе с руганью. 
— В порту не видно море. Возможно, его здесь никогда и не было — только пар, мачты и пьяные матросы, — Эрик смотрелся здесь неожиданно органично, хотя его песочное пальто было меньше всего похоже на одежду грузчика или матроса — просто он знал, куда идет. 
— Вы ведете меня в то самое место, где собираются пьяные матросы? 
 — Конечно же. И проститутки. Вам стоит начинать бояться, — Эрик не сдержал улыбки от того, как галантно Фридрих поздоровался с проституткой, стоящей у угла дома, и назвал ее леди. Даже удивленно приподнял бровь. На что Фридрих сдержанно пожал плечами — «Что? Она ведь леди». То, что в третью встречу они могли разговаривать без слов, казалось Фридриху едва ли не благословением — раньше он мог так говорить только с сестренкой. 
 — Почему? Вы ведь никогда не говорите серьезно.
 — Ох, Фридрих, — он остановился и произнес это чуть тише. — Я очень, очень серьезен. Нам направо. 
 Они свернули в один из узких переулков и прошли по мокрой брусчатке до низкой двери в полуподвальное помещение. Фридрих слышал приглушенную музыку через толстые стены, покрытые гарью и плесенью. 
 Эрик постучался. После того, как мужчина с видом головореза и в тельняшке приоткрыл дверь, Эрик поздоровался и спросил о здоровье Мартины. Фридрих не мог понять, пароль это или художник действительно знаком с какой-то портовой Мартиной — оба варианта, пожалуй, одинаково вероятны. Их впустили, и Эрик стал спускаться по узкой крутой лестнице, держась за раскрашенную причудливой летописью имен и ругательств стену. Повернувшись к Фридриху и спускаясь уже не глядя, он пояснил:
 — Империя запретила джаз, поэтому это место — настоящее сокровище. С борделями наша доблестная полиция сражается не так яростно, а для портовых никакие законы не указ. Поэтому перед нами — первый в мире портовый бордель с дешевой выпивкой, где играет джаз. Осторожнее с головой — здесь низкие потолки. Они спустились по лестнице, наверняка виноватой в несметном количестве сломанных рук и свернутых шей, в небольшой душный зал со столами из бочек и плотной завесой из стоячего сигаретного дыма в воздухе. У противоположной стены была грубо сколоченная круглая сцена из винных бочек, за ней — сшитый из грубой ткани мешков занавес, на котором кое-где были видны номера кораблей и вес груза, а посередине крупными буквами было выведено: «Последний предел». Людей немного, но Фридриха удивило то, насколько разношерстной была публика. Были и двухметровые матросы с трубками и в тельняшках, пьющие из тяжелых пивных кружек. Трое проституток курили ближе к сцене, ожидая клиентов, — двоим уже явно перевалило за пятьдесят, а еще одной вряд ли исполнилось шестнадцать, и яркая косметика оказалась одинакова бессильна в попытках скрыть возраст на лице каждой из них. Из одной ниши чуть поодаль доносились разговоры шумной компании студентов, а совсем у сцены сидела аристократического вида немолодая пара — несмотря на скромную одежду, манеры их выдавали. Посетители пришли из разных миров, и Фридриху казалось бы, что он такой же чужой, если бы не присутствие чего-то гораздо более сильного, чем различия, данные обществом. Со сцены доносилась тягучая и горьковатая музыка — немолодая чернокожая певица и худой кудрявый мальчишка-пианист, казалось, растворялись в ней, и Фридрих был уверен, что никогда не слышал звуков чище и сильнее. Музыка заполняла собой все пространство и подчиняла каждого. 

 Эрик взял его за руку и повел вглубь зала, в небольшую нишу с отдельным столом. Они сели. В перерывах между песнями Эрик заказал у молодой улыбчивой рыжей официантки джин с вермутом для себя, а Фридрих взял темного пива. Еще пара песен, на время которых все в баре застыло, и певица откланялась, и молодой музыкант стал наигрывать что-то легкое. Пиво принесли раньше, и Эрик коротко приказал, склонившись к Фририху:
 — Пейте. 
— Разве вы не хотите, чтобы я подождал вас? 
 — Нет. Чтобы к тому времени, когда я напьюсь, мы смогли нормально поговорить. 
— О чем вы хотите поговорить?
 — Я хочу сыграть.
 — На деньги?
 Глаза Эрика возбужденно блеснули в полумраке, и он не стал отвечать на вопрос, вместо этого задавая следующий:
 — Правда или действие, офицер? 
 И Фридрих понял, что пропал. Они стали играть в дурацкую детскую игру, задавая друг другу самые неожиданные, но бессмысленные вопросы, и приказывая пить, если кто-то выбирал действие. Полторы пинты пива и два стакана джина и вермута спустя Фридрих понял, что пришла пора настоящих вопросов.
 Эрик как раз нетерпеливо выдохнул: — Правда. Негоже выбирать действие два раза подряд. — Оттуда вы так хорошо знаете порт, Эрик? — Я здесь вырос, — образ утонченного столичного художника никак не вязался с портовой грязью, но Фридрих и так сегодня узнал слишком много. Он не стал задавать лишних вопросов — просто слушал, что Эрик говорил дальше. — Море может исполнить что угодно, обогатить или убить. И люди здесь рождаются и умирают от голода, болезней, тяжелой работы, карточных долгов или потому что перешли дорогу кому-то, кто сегодня не ел и не пил. Мне повезло — я выжил. И ненавидят, и хотят, и боятся здесь сильнее, чем в любом другом месте в столице. Любой порт в любом городе — это особое государство. Меня он воспитал лучше, чем мог воспитать лучший университет мира. — Почему лучше? — Потому что я могу быть кем угодно, но не трусом, и я слишком хорошо знаю, что могу умереть в любой момент, потому я должен сделать что-то для этого? — И у вас получится? — Нет, конечно. Но это не повод поджать хвост и пойти умирать за империю. Эрик замолчал, сделал один страстный глоток, чтобы обжечь и промочить горло, и добавил: — Ничего личного. У всех разные пути, я просто не понимаю, почему вы пошли по своему. — Чтобы помочь семье. — Семье? То есть заработать побольше? — Мать больна, отец погиб на войне. За сестрой надо присматривать. Она молодая девушка, и я хочу для нее чего-то получше, чем свадьба с местным лавочником. — Дело вот в чем: у меня никогда не было семьи, потому я понять вас не могу. Правда или действие, офицер? — Правда. — Вы бы смогли убить человека? — Я уже убивал. — Расскажите. — До того, как приехать в Столицу, я был на войне. Это был шестнадцатилетний мальчишка, но мальчишка с ружьём и гранатой. До сих пор помню, как он хотел выстрелить в меня и его глаз дергался — целиться он не умел, но на лице было такое выражение кровожадного возбуждения, будто он играл в войнушку с детьми своих слуг. Когда я его подстрелил, он звал маму, а мой командир похлопал меня по плечу и назвал героем.

 — И вы чувствовали себя героем? 

 — Нет. 
— Это был единственный человек, которого вы убили? — Нет. Было ещё пятеро, но этого помню лучше всего. — Первое убийство сложно забыть. Короткая пауза — Фридрих хотел разглядеть, что скрывается за этими словами и почему Эрик говорит так уверенно. Он решился было задать вопрос, но Эрик прервал его: — Я выбираю действие. 
— Заговорите с музыкантом и дайте ему на чай. Я слышу его акцент, когда он объявляет песни, и я хотел бы узнать, откуда он, если это не будет слишком бестактно. В вашем обаянии я уверен. 

— На чай дам, но я уже знаком с Сильваном. Он с Южных земель, из небольшого города у Лысых гор. Приехал сюда, когда началась война, и чуть не лишился руки. Вас такой ответ устроит? Больше ничего сказать не могу — если хотите, спросите его сами. 

— Устроит. Скажите, вы знаете здесь каждого? 

— Не каждого, но очень многих. Правда или действие? — Действие. Эрик немного откинулся на спинку плетеного стула, прищуриваясь, и некоторое время смотрел на дрожащий в винной бутылке на столе огарок свечи, пока, наконец, не произнес чуть тише, снова поднимая взгляд на Фридриха: — Вы пили когда-нибудь абсент? — Ни разу, — Фридрих даже не подумал врать, хотя на секунду в нем промелькнуло знакомое по военной академии ощущение, будто его берут на слабо. Эрик улыбнулся так, будто это лучшая новость, что он слышал за месяц, — или будто Фридрих только что сказал ему, что больше никогда не нужно будет платить обязательный Налог на Завоевание и Развитие в департамент Обороны: — Прекрасно! — он подозвал официантку и велел нести абсент, расплескав на нее свою солнечную улыбку так, что девушка слегка покраснела. Когда бутылка с изумрудным ядом встала на стол вместе с двумя стаканами, Эрик улыбнулся, будто ребенок наутро после Рождества, маленький герой сказки, которому не терпится открыть подарок, и налил немного в один из стаканов. Его улыбка пьянила сильнее всего. Эрик совершенно невозмутимо спросил: — Вы знали, что абсент нужно пробовать с чьих-то губ, чтобы вас не сбило с ног от его крепости? Пока Эрик пропускал изумрудный напиток через маленькие неровные кубики сахара, лежащие на витых серебряных ложках, Фридрих уже предчувствал тяжесть неверных решений и ощущал, насколько же сюрреалистично присутствие такой изящной посуды в этом месте. Серебряная ложка для абсента в портовом баре — как Эрик в порту — редкая диковинка, о неуместности которой почему-то никто не думает. И в его жизни тоже. Фридрих отчего-то подумал, что должен был бы сейчас вести какую-нибудь милашку, среднюю дочь торговца, на кинокартины, и покупать ей красное яблоко в карамели, как на летней ярмарке на главной площади его родного городка, и быть джентльменом. Такой Фридрих и существовал где-то в мире общих ожиданий. В этом другом мире все было бы куда более реальным — но он сидит здесь, за сотни миль от уже проложенного для него жизненного пути, в портовом баре вместе со своим самым странным соседом и не может угнаться за своими мыслями. Когда Эрик поджег кубик сахара, Фридрих понял, что вообще-то играют они уже давно — как минимум пару стаканов с тех пор, как он перешел на анисовую водку. Еще Фридрих подумал, что раскрытая миниатюрная пасть пламени напоминает не камин у него дома, а разрыв снаряда, и в комнате мгновенно стало на пару градусов холоднее. Но это наваждение ушло, как только Эрик позволил последней капельке расплавленного сахара стечь в бокал и художник добавил в него воды. Абсент помутнел, и Фридрих зачарованно смотрел на ловкие пальцы, способные вызвать такие метаморфозы. Когда Эрик положил ложечку на стол с тихим звоном, Фридрих взял ее и как завороженный вглядывался в витые узоры из виноградной лозы и птиц. — Я думал, алкоголь поможет вас разговорить, а вышло иначе. Забавно. — О чем вы хотели поговорить? — Ни о чем. Обо всем на свете. Хоть о чем-нибудь. Вы сейчас эту ложку взглядом прожжете. А между прочим, изящная работа, таких больше не купишь. Жалко будет, если вы ее расплавите. — Вы меня переоцениваете, Эрик. — Ошибаетесь. Вы и не на такое способны. — Да? — Фридриху это казалось забавным. Он наконец-то отвел взгляд от кружевной вязи металла. — Конечно. Вы способны на многое. Например, выполнить задание. Фридриху непонятно, что стоит за этим — сама идея поцеловать Эрика кажется чем-то безумным. Он уже думал, не блефует ли художник — может, он вовсе не предлагает и не хочет этого, а просто проверяет границы дозволенного. А границы в этот вечер были созданы для того, чтобы быть раздвинутыми. Обычно поцелуи получаются сами собой — а с Эриком нужно было сражаться. Но это нравилось. Как и нравился огненный вкус абсента, разливавшийся по телу, но это был всего лишь поцелуй — будто бы Эрик был хорошенькой девчонкой, только более уверенной, и от него приятно пахло алкоголем. Ощущения ужасной неправильности того, что он делает, не было — мысль поцеловать мужчину казалась настолько безумной, что Фридрих не мог воспринимать это действие всерьез. А потом Фридрих и вовсе куда-то провалился, и остаток ночи прошел в дымке алкогольного всемогущества. Все события остались в его памяти диафильмом под аккомпанемент джаза из-под виртуозных пальцев кудрявого музыканта. И то, как они выходили из бара. И то, как они долго шли по узким портовым улицам. И то, как Эрик целовал его в щеку, уже не играя, а просто так, потому что хотелось. И то, как они убегали от какого-то головореза. То, как Эрик заснул на его плече в пустом трамвае, и Фридрих перебирал пряди его волос и накрывал своим шарфом. В квартиру они вернулись далеко за полночь, ближе к четырем утра. Как раз в то время, когда сонные и замерзшие рабочие и булочники выходили из своих квартир, чтобы перебежками добраться до работы через мрак осеннего утра. Но в их почти что буржуазном квартале еще спали, поэтому Эрик после нескольких звонких и неудачных попыток попасть в замочную скважину сказал, что им нужно быть тише соседских крыс с чердака. Тихими быть сложно — хотелось небрежно сбросить пальто, убедиться, что расстояние до стены все то же, что и вчера, коснуться растрепанных волос Эрика и помочь ему снять пальто. До того момента, как они дошли до дивана в гостиной, они уже пару раз безбожно нарушили договор о перемирии с тишиной, но гулкое нутро квартиры щедро поглощало все свидетельства их существования, давая индульгенцию на еще несколько попыток. Эрик упал на диван первым, пытаясь сконцентрироваться на непослушных — наверное, от холода — пальцах, чтобы расстегнуть врезающийся в локоть закатанный манжет. Фридрих не мог оторвать взгляд от падающих на лицо прядей волос, ложась рядом и понимая, что он захочет остаться на этом диване до утра, пока мир не перестанет кружиться. Эрик улыбался магически, гипнотизирующе и ужасно близко, будто сокращая дистанцию для следующего поцелуя. — Хотите продолжения? — Я думаю, мы уже выпили достаточно сегодня, — Фридрих ответил совершенно не думая и поймал оттенок разочарования в уголках глаз Эрика. Он не понял, почему. — Да? Наверное, вы правы. Тогда давайте просто останемся здесь. Фридрих кивнул, хоть в предрассветной темноте это и не было видно, и передал Эрику вышитую диванную подушку. Заснул он почти мгновенно.