Красно-черный период Эрика Моллера

«…Я все ещё чувствую себя сторонним наблюдателем. Я люблю этот город, и я был бы рад раствориться в нем, но я все ещё не понимаю, чем он живёт. Вот ты веришь, что ночью солнце заходит за горизонт и встаёт утром. Но здесь все иначе — некоторые люди живут по ночам, предпочитая прятаться в барах, где и днем и ночью играет патефон, а в высоких зеркалах круглый год отражается лицо какого-нибудь одинокого любителя абсента, пока не исчезает навсегда. Может, другие постоянные гости спросят о нем, но больше никому до него не будет дела, кроме похоронных служб. Ты веришь, что газеты говорят нам правду, а полиция никак не может убить хорошего человека просто так, ни за что. А они приходят, забирают, и человека больше никто не видит, как будто бы он навсегда заблудился между одинаковых роскошных булочных и дешевых баров. Дома у тебя есть семья, и тебя знают как красавицу Джулию, дочь Марии и героически погибшего Бернта, умницу и красавицу, почти что невесту. Знают, что ты любишь читать книжки обо всем на свете, как сейчас ты выписывашь журналы о моде и скандально веришь в право голоса для женщин, а в детстве ты любила книги о животных. Помнят твоё лицо, узнают на ярмарке и спрашивают, как твои дела, надоедают вопросами о женихах. Здесь иначе. Я живу с кем-то в одном доме, но совершенно не понимаю, кто эти люди и что из себя представляют. Молодая северянка в булочной знает меня как гостя, который покупает круассаны по субботам. На службе меня знают как офицера и военного инженера. Соседи — как военного, который платит вовремя. Мы можем поговорить о кинокартинах с хозяйкой дома, и я могу почитать вслух газеты о технических новинках тому ученому, о котором я тебе рассказывал в своем первом письме, но это все. Когда я приехал сюда, в октябре, это было в новинку, и казалось, что пройдет, как только я обзаведусь несколькими знакомыми. Спустя два месяца я понял, что все живут в точно такой же изоляции, даже те, кто родился здесь и вырос. Но ты не думай, что мне здесь плохо — мне все нравится, и служба действительно кажется интересной, когда мне удается побыть инженером, а не военным. Просто здесь все совсем иначе, Джу, и я думаю, что ты бы тоже здесь прижилась. Я не знаю, успеет ли мой подарок к Рождеству, потому что на границе опять неспокойно, а ты помнишь, как мы сидели без газет и сами рубили дрова, когда это произошло в прошлый раз. Если его не успеют привезти — напиши мне, и я отправлю еще какую-нибудь мелочь, чтобы отплатить вам за ваше ожидание. Твой любящий брат, Фридрих.» Город был окутан предрождественской суматохой, а Фридрих уже несколько дней подряд возвращался глубоко за полночь. Служба отнимала все время и силы, и ему даже было все равно, что из части дома, принадлежащей Эрику, доносились голоса, звуки патефона и смех. Фридрих почти этого не замечал. Но в четверг удалось вернуться раньше, и спать еще не хотелось. Он впервые за несколько недель приблизился к Королевству Эрика, пробираясь через лабиринт дверей с матовыми витражными дверями с застывшими в них пятнами силуэтов. Запах сигарет Эрика уже давно впился в кожу, и сейчас от синеватой завесы дыма уже не было тесно. В комнате было людно и шумно. У камина, в опасной близости от огня, лежала груда картин Эрика, в верхней из которых Фридрих узнал одну из недавних его работ — «зеленого» периода, когда Эрик особенно пристрастился к абсенту. На диване у камина сидело несколько женщин, а молодой джентльмен в дорогом бежевом костюме занял кресло. Говорили о новой галерее, называли кучу имен, смеялись и курили. Дамы пили портвейн. Джентльмен набивал трубку. Эрик сидел на подоконнике и иногда вставлял короткие замечания, от которых по комнате разлетались волны смеха. Вся его фигура излучала ту спокойную насмешливость, которая была неотъемлемой частью его образа. Именно ее он предпочитал демонстрировать разношерстым знакомым, но было в Эрике что-то такое, что загорается лишь изредка, когда ему не нужно больше соответствовать своей маске, и Фридрих почему-то становился случайным свидетелем таких моментов. После ночи в портовом баре они виделись реже и всегда вскользь. Казалось, это было взаимное решение, негласное правило их нового соседства, будто кто-то разбил зеркало в ванной, но каждый из жильцов отказывается это замечать, чтобы не пришлось платить за новое. Они встречались на кухне, когда Эрик в цветастом халате готовил себе кофе, наверняка зевая не оттого, что только проснулся, а потому что еще не ложился. Фридрих, собранный и застегнутый на все пуговицы мундира, собирался на службу. Здоровались, обменивались шутками, говорили о погоде. Фридрих намазывал себе булку маслом, а Эрик тянулся за сливочным ликером или отмывал палитру в кухонной раковине вопреки наказам домовладелицы. Иногда он клал альбом с набросками на стол, и Фридрих видел небрежные и живые карандашные очертания голых тел в кольцах от кофейных чашек. Иногда Фридрих разглядывал в них себя, но был уверен, что ему показалось — сходство было мимолетным как настроение Эрика. И вот сейчас Эрик был другим — таким же ярким, но он был похож на яблоко в серебрёной бумаге, повешенное на елку, красивое, но совсем безвкусное за праздничной оболочкой, а главное, чужое — маленький Фридрих всегда хотел его съесть, но мама требовала дождаться праздника, и яблочко в фольге было сродни плоду змея-искусителя. По утрам Эрик был как упавшее с дерева на рассвете ароматное яблоко, пахнущее медом и свежестью, закутанное в светлую матовую дымку. Сейчас Эрик блистал где-то на вершине наряженной такими же яркими гостями елке. Когда Фридрих вошел, Эрик улыбнулся ему и коротко представил его своим гостям как соседа, а потом добавил: «И будущее военной индустрии». Хотя художник говорил совершенно спокойно, Фридрих поймал на себе цепкий изучающий взгляд одной из дам, той, что постарше — скорее настороженный, чем просто заинтересованный, но когда он коротко поклонился, это ощущение пропало — зато Эрик выглядел еще более довольным собой. — Как там ваши чудо-машины, офицер? — насмешливо и колко улыбнулся он, поднимаясь со своего места на узком подоконнике и проходя мимо Фридриха к столу у другого окна, чтобы налить себе вина. — Над чем вы работаете сейчас? Подземные лодки, или коробочки с газом, всадниками апокалипсиса и древними проклятиями, или музыкальные бомбы? К чему нам готовиться? — Вы же знаете, что я не писатель-фантаст, а инженер, — в его владениях Фридрих чувствовал себя чужим, поэтому все сильнее прятался за свою осанку и военную выправку. Эрика это явно забавляло: — Значит, в отличие от того, что я придумал, ваши машины будут работать. Огромная разница. Не в вашу пользу. — Не слушайте его, он всегда несет бессмыслицу, — вмешалась самая молодая дама с огненно-рыжими волосами — наверняка крашенными. Кажется, это ее Фридрих видел на одной из недавних картин — в образе роковой женщины, с обнаженной грудью, в огромной шляпе с пером цвета неразбавленного абсента. Она в шутку ударила Эрика по руке веером и попросила смешать ей шампанское, джин и лимонный сок — но только без сиропа. Эрик послушался, а заодно был достаточно мил, чтобы предложить выпить и Фридриху, но он отказался. Эрик смеясь открыл бутылку шампанского, и она с полым глухим звуком выстрелила пробкой в потолок: — Конечно, милая, я всегда несу бессмыслицу и делаю глупости. Этим и живу, поэтому и свободен. Если не я, то кто? — Не боитесь наскучить публике этим? — джентльмен, закончив с трубкой, зажег ее от свечки и смахнул листья табака с щегольского костюма.  — Если вы когда-нибудь будете близки к тому, чтобы кому-то наскучить, во что я не верю — я согласна на портрет в полный рост, — молодая рыжеволосая валькирия сделала небольшой глоток коктейля с шампанским из рук Эрика и забрала у него бокал. На что он улыбнулся ей и поцеловал ручку в знак благодарности, но вместо того, чтобы согласиться, рассмеялся: — Пока рано. Я еще недостаточно знаменит, чтобы кому-то наскучить. — А если и станете знамениты, то по другим причинам. — Именно. Так что пока наскучить я могу только вам. — Но вы ведь не хотите говорить об этом сейчас, правда? — дама в бархатной широкополой фиалковой шляпе отхлебнула немного золотистого порто, и Фридриху на секунду показалось, что он снова поймал тот самый взгляд, каким она его встретила. Эрик, может, и не хотел ничего от него скрыть, но это нечто сейчас выплескивалось и желало быть скрыто во имя самого здравого смысла. Но Эрику было, похоже, все равно: — Я хочу говорить о том, о чем я хочу. — Я хочу играть в фанты. А лучше — танцевать. Эрик, сделайте музыку громче! — модель встала, не допив и половины из своего бокала, и закружилась, совершенно не боясь запутаться в сужающейся книзу модной васильковой юбке. Эрик послушался и сделал громче запрещенную танцевальную мелодию. — Фридрих, так? — куривший трубку мужчина — Клаус, обратился к Фридриху, тот кивнул и сел рядом. Клаус спросил, можно ли построить вечный двигатель, и Фридрих с жаром начал рассказывать, почему на данном этапе развития науки это невозможно. Разговор был интересным, хоть джентльмен и не понимал ничего в двигателях — но зато с интересом слушал и задавал предсказуемые вопросы. Он вскользь и явно вслепую упомянул недавнюю статью о коте в шляпе, которая наделала много шума в научной среде, и они заговорили об этом. — Та статья, где убили котенка? Чего только не сделают ради науки, — не переставая танцевать, выдохнула припорхнувшая к ним валькирия, которая через секунду уже снова кружилась в объятиях Эрика. — Кота никто не убивал, миледи, эксперимент воображаемым, — ответил ей Фридрих, сомневаясь, что девушка слышит, и принялся дискутировать с джентльменом, чувствуя, что загорается темой. — И та статья — важнейший шаг. Она была нужна лишь для того, чтобы показать непоследовательность академического сообщества. Эксперимент — чистой воды игра воображения, но он неплохо показывает парадокс… — от такой интересной темы его оторвали несколько тактов мелодии, которую Фридрих слышал каждый день и меньше всего ожидал услышать сейчас. Военного гимна. Он забыл о разговоре и теперь не мог отвести взгляд от Эрика, танцующего со своей партнершей и смеющегося. Он напевал гимн, заменяя его слова на что-то глупое и неуместное. Хоть в этих словах и не было ничего оскорбительного, Фридрих остолбенел от невозможности такой ситуации — ему с детства внушали, что на святое поднимать руку нельзя, а гимн — это несомненно святое. Он подошел и выключил патефон. Эрик не следил за ним, и оттого ужасно удивился, что музыка перестала играть, и еще пару секунд танцевал. А поняв, он мгновенно закипел. Сердился Эрик всерьез. Его взгляд было сложно выдержать. Он не ругался, но развернулся на каблуках к Фридриху, чуть не прожег его китель своими невидимыми молниями и произнес неожиданно холодно: — Я думал, хоть вам там мозги не промыли, вы казались таким… Нормальным. Жаль. Я думал, вы умнее. Фридрих не сердился — он просто действовал так, будто кто-то невидимый дергал его за ниточки. И сейчас этот кто-то голосом Фридриха сказал: — Вы хоть понимаете, что это государственная измена? — А вы понимаете, что это просто хорошая песня? И мне чертовски обидно, что под нее разрешено только убивать.