Тетрадка на спирали

***

      Восторг не отпускал Дина до конца дня. К тому же настроение у него было радостное, смешливое, необыкновенное и непонятно от чего офигенное. Сэму он объяснял это приближающимися выходными и отличной погодой — самое приличное оправдание, не думаете?       Ближе к вечеру ощущение безграничного счастья немного потускнело. Дину наконец-то стало ясно, что ему нужно от жизни. И да, он был в этом уверен. Но перспектива того, что Сэм его отвергнет, была так ужасающа, что Дин практически забыл, как дышать. Он просто больной извращенец, которого посещают мысли сексуального характера о своём младшем брате, даже если эти мысли и пронизаны благоговением, любовью и обожанием. Дин не дурак — в его жизни не всё шло так гладко, как хотелось.       Существовала ещё и ужасная вероятность того, что чувства Сэма могли измениться за прошедшие два года. Два года — огромный период времени, чтобы перегореть, разлюбить человека, который бы никогда не мог ответить вам взаимностью. Если Сэм всё-таки прислушался к своему инстинкту самосохранения и решил отпустить свою любовь к Дину? Но опять же, Сэмми и инстинкт самосохранения абсолютно несовместимы.       Несмотря на парализующую неопределённость, Дин больше не хотел читать записи из дневника Сэма. Он и так уже предал его доверие, поэтому сейчас Дин собирался во всём честно признаться и надеяться и молиться тому, кто там был свыше, чтобы Сэм смог его простить, чтобы он до сих пор испытывал к нему те же чувства. «Я никогда не перестану любить тебя, никогда. Это как лесной пожар — буду гореть, пока не сгорю дотла», — всплыло в памяти Дина. И слова, написанные аккуратным почерком Сэма в потёртой тетрадке на спирали, придали Дину немного уверенности.       Читать дневник Сэма было неправильно, и Дин знал об этом, но оправдывал этот поступок тем, что хотел просто понять, что случилось с его братом, хотел восстановить их отношения. Дин твердил себе, что единственная причина, по которой он читал дневник, — он пытался понять Сэма, пытался вернуть их практически телепатическую связь, которая была между ними с самого детства. Но через несколько Дин читал уже совсем по другой причине: он пытался разобраться во влажном, горячем и скользком беспорядке чувств, что метался внутри него. А потом он читал потому, что уже не мог не читать. А сейчас, когда он всё понял и во всём разобрался, настало время повзрослеть и во всём признаться. Нужно только выбрать подходящий момент.       Подходящий момент появился и так же ушёл. Появился снова и снова ушёл — Дин никак не мог набраться мужества. Каждый подходящий момент выглядел следующим образом: отца нет дома, он уехал на охоту на несколько дней, но этих дней недостаточно Дину, чтобы во всём признаться Сэму.       Итак, они одни дома, Сэм в относительно нормальном настроении, Дин уже немного подшофе, но не до такой степени, чтобы на следующее утро ничего не помнить, на заднем фоне негромко работает телевизор.       — Сэмми?       Не то слово. Не то слово. Прозвище может обидеть Сэма. Опять ничего не получится.       — Что, Дин?       — Ничего, чувак. Проехали.       Потом они обнимались как в детстве, и Дин чуть ли не выпалил горячечное признание, но вовремя остановился. Если он скажет это, то никогда больше не сможет сидеть рядом со своим братом вот так. Поэтому он ничего не сказал.

***

      И когда это наконец-то произошло, то случилось обыденно и непринуждённо. Они ехали в Импале за грузовиком своего отца по направлению к Небраске. Сэм что-то строчил в своей тетрадке на спирали, а Дин следил за дорогой и за тем, как чёлка Сэма практически закрывала его глаза и как его длинные ноги не могли поместиться под приборной панелью. Они никогда не помещались.       — Сэм?       Сэм не поднял голову, но это было в порядке вещей. Дин смотрел на дорогу.       — Я люблю тебя, — он же был Дином Винчестером, абсолютно немногословным человеком. Это была правда, и он собирался ею поделиться.       Сэм посмотрел на него широко распахнутыми глазами, даже его рот немного приоткрылся. Сэм выдавил из себя смешок.       — Дин, я…       Пауза.       — Это что, шутка? — снова начал Сэм.       Его голос был выше обычного, как будто он старался не расплакаться. Кляня себя за поспешность, Дин повернулся на своём сидении и посмотрел Сэму прямо в глаза.       — Это не шутка, Сэм. Я люблю тебя. Потные ладони, учащённое сердцебиение, не могу ни на чём сосредоточиться… весь набор, в общем.       Сэм не отводил от Дина своего взгляда и широко улыбался. Дин наклонился и поцеловал его. Поцелуй вышел немного неуклюжим, но таким, таким жадным. Сэм наклонился к Дину, чтобы вдохнуть в себя запах своего брата. Сэм не отстранился. Дин не отстранился. И было нежное касание языков, такое необыкновенное ощущение, что Дину показалось, что ему всё снится. И влажное тоже. Влажное, потому что Сэм плакал. И только тогда Дин отодвинулся.       — Эй, эй, эй. Сэмми, посмотри на меня. Прости. Пожалуйста, прости. Я думал… О боже, Сэм. Прости меня. Посмотри на меня, пожалуйста.       Но Сэм продолжил беззвучно плакать, разглядывая носки своих ботинок.       — В следующем году я переезжаю в Пало-Альто. Меня приняли в Стэнфорд.       Дину нечего было сказать.       Отец ехал впереди, и теперь их разделяло уже несколько миль, но Дин был уверен, что смог бы придумать убедительную отмазку, почему они задержались в пути. В его горле стоял комок, но он был рад тому, что Сэм его ещё не обозвал больным извращенцем.       — О. Я чертовски горжусь тобой, Сэмми.       Сэм посмотрел Дину в глаза. Сейчас он выглядел еще недоверчивее, чем когда Дин наклонился, чтобы его поцеловать.       — Правда?       — Конечно, — Дин откашлялся. — Ты замечательный. У тебя всё получится. У меня есть немного денег на счету. Я их откладывал на твоё восемнадцатилетие.       — У меня полная стипендия.       Дин уставился на него:       — Мой невероятный младший братишка, — пробормотал он больше для себя, чем для Сэма.       — Ну и… — Дин нежно погладил рукой Сэма по щеке и провёл большим пальцем по точеной линии челюсти. Он хотел поцеловать Сэма. В то местечко. Он хотел расцеловать его всего. Дин снова поцеловал Сэма. Нежно и быстро в рот, в нос, в лоб, в каждую щёку и в каждое веко. Он нежно вытер подсыхающие слёзы и смотрел, и смотрел… Тонул. И на долю секунду Дин пожелал, чтобы они никогда не догнали отца.       — Сэмми? — не было ничего сложнее, чем однажды поцеловав Сэма, оторваться от него, но нужно было ещё кое-что решить. — Я читал твой дневник.       Сэм посмотрел на него и, к великому удивлению Дина, прыснул со смеху.       — Что смешного?       — Просто… О боже, Дин. Я вроде как и вёл его только для того, чтобы ты смог его найти и прочитать.       Дин онемел.       — Я должен был сказать тебе до своего отъезда. Ты должен был узнать. Но я не мог, глядя тебе в глаза, признаться в этом, Дин.       — В чём именно признаться?       — Что я люблю тебя.       По телу Дина прошла лёгкая дрожь:       — Тогда почему ты плачешь?       — Потому что я действительно еду в Пало-Альто. И я люблю тебя. Люблю тебя так сильно, но в Калифорнии мы не сможем быть вместе.       Сэм любил его. Сэм любил его. Сэм любил его. Сэм любил его.       — Почему не сможем, Сэмми? Почему мы не сможем быть вместе в Калифорнии?       Сэм ничего не ответил, просто продолжил смотреть на Дина.       — Что? Разве в Калифорнии не на кого охотиться? Разве у них нет автомастерских и бургеров с луком и картошкой фри? И даже если нет, то я всё равно поеду с тобой. Ты для меня намного важнее, чем всё это, — с приподнятыми бровями увещевал Дин Сэма.       Сэм тут же перемахнул с пассажирского сидения Дину на колени, и его улыбка была такой широкой и яркой, какой Дин ещё никогда её не видел. И ни толики заботы и печали в глазах Сэма. А потом они ещё раз поцеловались.